Константин Кислов – Очерки Юринской жизни (страница 6)
Русский мужик любит праздники-беззаботники, а пуще того — вволю покуражиться и посудачить. Бывало, соберутся наши мужики у кого-нибудь на завалинке, а еще милее на бревнах, приготовленных к делу.
И пойдет-пойдет мужицкая философия — удержу нет...
— Селу нашему ни суда, ни власти не требуется, — начнет кто-нибудь из закоперщиков. На кой черт власти? Народ и без них знает свое дело. Он все умеет: не только голицы тачать, шкуры опойка да барана выделывать. Потребуется, у него и деньги свои появятся, юринские. Скучно станет, али на душе муторно—и царь свой найдется, с короной и со всеми иными причиндалами. Такой уж дотошливый до дела мужик юринский. Шереметев не зря заметил в нем такую смекалку. Вот так, мужики... Юрино, брат, это не село, а целое государство...
Юринским старожилам, пожалуй, и до сей поры не забыть старенького согбенного жизнью седобородого очкарика, которого можно было видеть всякий базарный день с незатейливой и не слишком ходовой торговлей: старенькая рогожка, постеленная прямо на землю, а зимой — на снег. На рогожке ржавые амбарные замки, дверные скобы, железки всякого назначения, много раз чиненные примусы и керосинки.
И звали этого торговца — тихого, малоразговорчивого старообрядца, — царёк, хотя где-то в тяжеленных томах церковных записей, а быть может, в делах следственных значился он как Зарубин Петр Иванович. Но так было в книгах: Зарубиным, а тем более Петром Ивановичем его никто не называл. В Юрине и по всей ближайшей округе его называли Царьком.
Еще в 70-х годах XIX столетия известный русский писатель и государственный чиновник по религиозному расколу Павел Иванович Мельников (Андрей Печерский) в своих книгах, особенно в «Лесах», рассказал, что в Приветлужских селениях, укрытых в лесной глуши (в том числе и в селениях юринской поймы, частенько баловались фальшивой денежкой).
Грешили этим пороком и юринские «умельцы». В 20-х годах уже нашего столетия в селе Юрино была обезврежена большая, технически оснащенная группа фальшивомонетчиков, которую возглавляли Дементьев (быковский) торговец Локтев, в его доме находится аптека, заводовладелец Страхов, часовых дел мастер Разгулин.
Вот и наш юринский умелец оказался мастером на все руки: кроме дверных замков умудрялся делать вещи более ценные и всегда нужные, за это, свое умельство, он и попал на далекий каторжный остров Сахалин. Там, видимо, он и обрел титул Царька.
Его супруга, Аграфена Федоровна доводилась нашей матери Павлине Ивановне Кисловой (в девичестве Тезиковой) родной теткой и крестной матерью. А наш юринский живописец Алексей Петрович Зарубин приходится внучатым племянником Петру Ивановичу Зарубину, сиречь Царьку.
Аграфена Федоровна часто заходила к своей крестнице. Много рассказывала интересного и даже фантастического. Вся семья Зарубина П. И. вплоть до окончания русско-японской войны находилась с ним в ссылке на острове Сахалине. Бабушка Аграфена умела рассказывать: «Почитай, целых два месяца плыли на пароходах вместе с каторжниками, ворами и убивцами. Сколько морей и страшных океанов одолели — сказать, не скажешь. Киты агромадные, полени, фараоны, русалки — все и до сих пор перед глазами стоит. То жара нестерпимая, то стужа, голодали, многие не выдерживали — умирали. Что из этого? Обернут его сердешнего в мешковину и — за борт, акулам на съедение: они большой стаей, проклятые, так и плывут за кораблем. Петр Иванович-то там — и день и ночь молился, а теперича здесь — покуда молится две-три рубахи сменит. Вот оно как бывает...
А Сахалин, боже мой, пресвятая Богородица, страсть-то какая; все жители каторжники и арестанты, и убежать не убежишь: кругом злое и серое море. Остров...
Однако и среди арестантов находились люди порядочные и честные: помогали друг дружке чем могли...»
Царек, как ни трудно и там развернул какое-то дело: фотографией занялся, мелкой торговлей. И жилось им там, кажется, не так уж плохо. И даже тогда, когда остров захватили японцы. Бабушка Аграфена рассказывала, что японцы на лицо далеко не похожи на русских и даже совсем неприятные, но не обижали их. Правда солдатня — это другое дело, надоедали шибко: то ему дай, другое ему надо. Жили-то они в ту пору не шибко богато: жрали мышей, лягушек, змей ядовитых. Наловят в болоте лягушек и требуют, чтобы их им зажарили: рыба ква, вот же бесстыжие. После такой жарки сковородку приходилось выбрасывать.
Царек в Юрине жил в двухэтажном домом на бывшей почтовой улице, его половина — она сохранилась и до наших дней, примыкает к подворью, где стоит каменный особняк Потребсоюза.
Детей у них было мало: две дочери, старшая была замужем за Константином Павловичем Тезиковым, младшая — старая дева, жила с родителями...
Юрино — неисчерпаемый кладезь больших и малых человеческих судеб, но все это вряд ли когда-нибудь заинтересует Йошкар-Олинские верховные ведомства. К этому русскому селу у них нет родовой привязанности.
Конечно, очень жаль, что и местная молодежь и даже учителя все еще стоят в стороне от проблем истории древнего и бывшего крепостного нижегородского села. А пора бы уже освоить эту строптивую и вместе с тем интересующую проблему: сказать о Юрине и юринцах все, что лежит пока еще под замками. Польза от этого будет великая.
* * *
На старых географических картах не всегда можно увидеть малый кружочек, микроскопическую точку, под которой значится слово: Юрино. Редким исключением могут быть, пожалуй, карты, дополняющие карты Волжского бассейна, поскольку здесь в былые годы стояли пристани и грузовые причалы речных судов. И тем не менее село Юрино, отторгнутое от берега Волги на полторы-две версты необозримо широкой поймой, островками дикого кустарника и кростала, травными озерами (старицами) жило, надежно и крепко вцепившись в островную землю. И почему-то всегда приманивало к себе художников, деятелей культуры, любителей увлекательных странствий, историков и особенно артистов.
Не раз упоминалось уже об активной и разносторонней самодеятельности юринской интеллигенции, возглавляемой учителями, а когда и профессиональными артистами, приезжавшими на летние отпуска такими, как и Н. И. Успенский и М. М. Лосев. В Народном доме (торговое помещение, арендованное Волостным правлением у одного из юринских купцов), во всех школах, не только в Юрине, но и в деревнях, достаточно плодотворно работали драматические кружки. Даже в начальной школе (в доме бывшего заводовладельца Николая Королева) где всего-то было два-три учителя, один из них Никитин В. Н. разыгрывал с детьми (конечно, не в ущерб учебной программы) такие пьесы, как «Недоросль» Фонвизина, «Очерки Бурсы» Помяловского и выходил с этими спектаклями, где все роли исполняли ученики 4-го класса, на большую, теперь уже клубную сцену (в Шереметевский замок) при непременном аншлаге.
Искусство лицедействий взрослых или детей — в одинаковой степени и всегда было любо жителям ремесленного села. И как не изнурительно тяжел был их труд и деность жизни, тяга к культуре, к познанию мира, к искусству была сильнее житейских забот. Здесь они отдыхали, ощущали себя столь же счастливыми, что забывали всю суетность невзгод.
В 1927 году в Юрино «зазимовала» украинская группа имени Марко Кропивницкого (видимо, «бродячая»). Главный режиссер и он же директор-распорядитель группы с женой актрисой проживали в доме А. В. Зотина (дом напротив «Северных ворот» усадьбы). Спектакли их шли не только на русском, но и на украинском языке, какого юринцы, конечно же, не знали, а многие, вероятно, и впервые услышали обворожительную мягкую и певучую украинскую мову.
В Большом замковом зале (бывшая картинная галерея), с его тесовыми, наскоро сколоченными, густо скрипящими ярусами, с галереей зрителям не хватало места, многие сидели прямо на полу в проходах.
Для массовых сцен украинские артисты привлекали молодежь из местных самодеятельных коллективов, обрядив ее соответственно в украинскую «одягу». Здесь, на столь несовершенной, самодеятельной сцене бывшего помещичьего дворца происходило не только историческое и вполне естественное слияние языков и культур — неразделимое братство двух славянских народов. Кое-кто из юринцев, после таких спектаклей, после искристо веселых, а временами и просто озороватых песенок уже начинали «балакать» по-хохлацки.
И до сих пор мне вспоминается молодой, звонкоголосый красавец артист труппы Андрей Кикоть. Он был комсомольцем и не раз присутствовал и даже выступал умно и заинтересованно на наших общепоселковых комсомольских собраниях в «Дубовой комнате». Хорошо запомнил его в роли Орлика в музыкальной драме «Мазепа». Быть может, это он, Андрей Кикоть, много позже завораживал слушателей своим голосом в звании Народного артиста Украины?
Юринцы долго вспоминали братьев-украинцев. А в репертуарах самодеятельных коллективов, после отъезда из Юрина труппы, почему-то появились такие пьесы, как «Атаман Коршун», «Приговор» и др., переведенные с украинского на русский язык и тоже самодеятельными переводчиками.
К сожалению, юринцы не могут похвалиться певучестью родной речи, но по-настоящему добротные и сильные голоса встречались и у жителей Юрина. Таким голосом в первую голову обладал простой рабочий, раскройщик рукавиц Сухов Николай Иванович. Это был высокий, крепкий в кости человек, по-мужицки красивый, с густой курчавой бородой, с гривой бурых волос, спадавших до плеч, видимо, это и дало ему прозвище «Бурешка», а может быть, все тот же мощный, мягко раскатистый бас, клокотавший в груди его. В чьей-нибудь «буржуйской» полуподвальной раскроечной, пропахшей дубителями, кончив день и выстругав липовые кроильные доски, «закройщики» садились покурить, обдумать предстоящую работу на завтра, а Николай запевал свою любимую «Вдоль по питерской...» Мужики как бы замирали, перестав курить злым самосадом, забыв и думы свои.