Константин Калбанов – Партизан (страница 26)
– Что давать?
– Донесение давайте, что же еще?
– Прошу простить, но имею приказ передать лично в руки.
– Послушайте, прапорщик, если его высокопревосходительство будет принимать каждого курьера…
– Простите, господин капитан, у меня и в мыслях не было препираться с вами. Но я в некотором роде имею касательство к данному донесению, содержащему факты первостепенной важности. А потому могу ответить на целый ряд вопросов, которые непременно появятся у его высокопревосходительства.
– Даже так.
– Так точно.
– Присядьте.
– Слушаюсь.
Шестаков опустился на стул, гадая, что же последует вслед за этим коротким диалогом. Либо господин капитан промаринует много о себе возомнившего прапорщика, либо все же проведет к Брусилову, причем без очереди, либо очень скоро в приемной появятся представители контрразведки. Хм. Вообще-то последнее очень даже возможно. Мало того, более ожидаемо.
Может, он погорячился, когда решил пролезть вот так, напролом. Кратчайший путь далеко не всегда приводит к цели за наименьший отрезок времени. Порой он оказывается куда длиннее, чем самый что ни на есть обходной. Ну да ничего, он выяснит это практически…
– Господин прапорщик, пройдите, – произнес капитан, появляясь из-за двери кабинета командующего, после того как приемную покинул очередной посетитель.
Хм. Вот так просто? Нет, он, конечно, в курсе, что наглость города берет. Мало того, он именно на это надеялся. Но в тот момент, когда Шестаков понял, что прав, он сильно удивился тому, как противник еще не уничтожил к чертям собачьим все командование русской армии. Хм. С другой стороны, убери этих по большей части бестолковых, и на их место очень даже могут прийти молодые, энергичные и далеко не глупые. Так что тут палка о двух концах. Но все равно бардак какой-то.
– Ваше высокопревосходительство, прапорщик Сорок седьмого Украинского полка Шестаков.
– Здравствуйте, господин прапорщик. Итак, что там такого мне передает Алексей Максимович, чего не может доверить ни телефону, ни телеграфу.
– Германское командование начало переброску Одиннадцатой армии Макензена на станцию Новый Сандец с целью проведения наступательной операции на участке нашего фронта.
– Интересно. А поподробнее?
– Я прибыл не от генерала Каледина, это моя собственная инициатива. Согласно моему командировочному предписанию, я доставляю пленного, располагающего важными сведениями, в разведотдел армии. Но то, что я вам сказал, является совершенно достоверным.
– То есть вы вот так, по собственной инициативе и без особого труда, попали в кабинет командующего?
– И при оружии, ваше высокопревосходительство, – кивая в такт своим словам, подтвердил Шестаков.
– Замечательно. Не штаб армии, а какой-то проходной двор.
Чего было в словах командующего больше – злости, разочарования или все же праведного гнева по отношении к наглому прапорщику, так сразу и не поймешь. Главное, чтобы этот гнев не застил ему разум. Нет, в итоге они, конечно, во всем разберутся, и Шестакова за этот проступок не расстреляют. Но если он ошибся в командующем и тот распорядится об аресте, то плакали его надежды на поддержку Брусилова в организации собственного отряда. И придется все начинать с самого начала.
В кабинет вошел адъютант. Как видно, у генерала имелась кнопка вызова. А почему бы и нет, если на столе стояла электрическая настольная лампа с зеленым абажуром, да и под потолком люстра с лампочками, а не со свечами. Брусилов посмотрел на вошедшего капитана, потом на вытянувшегося в струнку прапорщика и тяжело вздохнул.
– Рязанцев, с вами я потом разберусь. Пока идите. Ну а вы, господин прапорщик, продолжайте. Я жду подробности.
Ну что же, хорошо уже то, что он не ошибся в личности Брусилова. Значит, не все еще потеряно. Хотя это пока ни о чем не говорит. Но как там пел в своей песенке Д’Артаньан из мультфильма его молодости: «Меня не слышат, это минус, но и не гонят, это плюс». Так что ищите позитив во всем, так жить легче…
– Вот, значит, как. Интересно. Очень интересно. Но это только слова. Чем вы можете подтвердить эти сведения? – задумчиво и очень серьезно поинтересовался Брусилов.
– К сожалению, вы абсолютно правы, это просто мои слова. Я могу дать честное слово дворянина, но признаться, если бы вы доверились ему, то я серьезно усомнился бы в вашем здравомыслии.
– Прапорщик, не зарывайтесь!
– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство.
– Хм. Признаться, я и сам бы усомнился в своем здравомыслии.
– Именно поэтому я считаю, что данную информацию должны подтвердить и другие источники. И потом, у меня есть только разговор двух австрийских генералов, без какой-либо конкретики. Решился же я на подобный шаг потому, что имею совершенно конкретные предложения по организации разведывательно-диверсионной деятельности на фронте.
– Отчего же тогда вы не обратились в разведотдел, а сразу ворвались ко мне?
– Время, ваше высокопревосходительство. Идет война, и раскачиваться попросту некогда. У меня уже есть полностью сформированная группа в составе одного отделения. За пару месяцев я смогу увеличить ее численность до полусотни или даже сотни человек. Но если я буду действовать по правилам, обращаясь по команде, то очень может статься, что мои предложения попросту лягут под сукно. Методы, предлагаемые мною, несопоставимы с офицерской честью и подразумевают действие из-за угла. Словом, большинству нашего офицерского корпуса они покажутся недостойными и бесчестными. Поэтому шанс, что мои предложения не дойдут до вас, очень велики. И потом сам я могу погибнуть под очередной бомбежкой. Вот я и решился на подобный шаг.
– Считаете себя незаменимым?
– Возможно, кто-то и разделяет мое мнение. Но я уж точно первый, кто за собственные средства экипировал отделение солдат и подошел к этому вопросу с практической точки зрения. А еще я уверен в том, что смогу добиться серьезных результатов.
– А если я вас разочарую, господин прапорщик?
– В любом случае от этой выходки будет хоть какая-то польза.
– Например?
– Думаю, что после моего представления вопросу обеспечения безопасности штаба теперь будет уделено должное внимание.
– Я гляжу, вы во всем ищете позитивное зерно. Хорошая жизненная позиция. А пленный-то ваш существует?
– Так точно. Он на улице. За ним присматривают двое моих бойцов.
– Вот берите его и отправляйтесь в разведотдел. А в двадцать ноль-ноль жду вас у себя в кабинете. Можете идти.
– Слушаюсь.
«Нда-а. Дела-а… Не было печали, так еще и командира комендантской роты нужно будет пропесочить. Ох, да когда же за всем этим поспеть? А этот Никитин… Нет, офицер он, конечно же, старательный и до генеральских погон дослужился вполне заслуженно. Вот только уж больно нерасторопен и порой невнимателен, а на должности генерал-квартирмейстера это никак не допустимо. Уж он-то знает, не один год тянул эту лямку. Так то в мирное время, а нынче время военное, а потому оборотистость должна быть куда более значительной.
– Капитан Игнатов.
– Я, ваше превосходительство, – тут же козырнул остановленный в коридоре командир комендантской роты.
– Что за безобразия творятся у нас в штабе? Какой-то прапорщик проходит прямиком в кабинет к командующему, как к себе домой, по какому-то надуманному поводу.
– Его превосходительство генерал-майор Никитин уже высказал мне свое неудовольствие и назначил по этому поводу служебную проверку.
– Ага. Ясно. Обязательно ознакомлюсь. Вот только не нужно строить саму невинность и упоминать о том, что непосредственно в кабинет к командующему его пропустил адъютант. С Рязанцевым его высокопревосходительство разберется сам, а вы отвечайте за своих подчиненных, допустивших постороннего в здание штаба.
– Я и не собирался, ваше превосходительство. Готов понести наказание как за свои ошибки, так и за ошибки своих подчиненных.
– А вот это похвально. Идите, господин капитан.
Он еще будет строить из себя оскорбленную невинность. Нужно обязательно ознакомиться с заключением проверки. Уж больно Никитин благоволит этому капитану. Хотя… Он, конечно же, достойный офицер, георгиевский кавалер, имеет иные награды, а главное, все время рвется на фронт. Нет, пожалуй, не нужно с ним так-то уж совсем строго. Пусть Никитин снимет с него семь шкур, но только с приказом обойтись как-то помягче, чтобы не губить карьеру многообещающему офицеру.
Брусилов высоко ценил работоспособность своего начальника штаба, его исполнительность и инициативность. И все же довольно часто пенял Ломновскому на то, что тот всякий раз слишком уж себя перетруждает. В частности, будучи в свое время хорошим генерал-квартирмейстером и отлично зная эту кухню, порой с головой окунался в те проблемы, которые в настоящий момент не были его обязанностью. Однако, кроме того, что генерал тащит непосильный воз, командующему предъявить генерал-лейтенанту было нечего, поскольку и свои штабные дела он ничуть не запускал.
– Павел Андреевич, – окликнул Ломновский Никитина.
– Да, Петр Николаевич.
– Вы уже беседовали с этим прапорщиком Шестаковым?
– Только что из разведотдела. Выскочка и позер.
– Отчего такой вывод? Уж не оттого ли, что теперь достанется вашему любимцу?
– Капитан Игнатов понесет заслуженное наказание. Если здесь не линия фронта, это вовсе не означает, что службу можно нести спустя рукава. Касаемо же этого прапорщика, так он притащил с собой пленного, каких мы, бывает, в день десятками тысяч в плен берем. Обычный солдат, ничего не знает, забитая деревенщина. Ладно хоть был бы из этих мест, так нет же, из Австрии. Так что и местность ему знакома хуже, чем нам. Но зато он в красках живописует, насколько страшное оружие фугасы, конструкции этого самого прапорщика.