Константин Худяков – Мещанский Урбеч. Околофилософский дневник о том, как я начал завтракать, и к чему это привело (страница 2)

Эти изменения в общественных институтах не произошли из-за прогрессивных идей, эти изменения сопровождались возникновением прогрессивных идей, а причинами были изменения в экономике и технологиях. Об этом писал Маркс еще в XIX веке, и можно его не читать, но хотя бы услышать об этом, и этого достаточно, чтобы отбросить сантименты по поводу главенства идеи над материей.

В случае с моим земляком Кантом – он в целом был довольно странным человеком, хоть мы и гордимся им как своим. Жил себе на острове (обитаемом) и, в общем-то, говорил, как видно, о себе в первую очередь: «Две вещи наполняют душу всё более новым и всё более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее размышляют о них – звездное небо надо мной и моральный закон во мне10».

Как сильно моральный закон наполняет современных людей, можно убедиться на практике. Вот приезжает человек из региона в столицу или из одной страны переезжает в другую, или просто стареет, и с возрастом меняется набор ролей, которые он играет (был ребёнок и ученик, стал – родитель и учитель), его бытие меняется, а вместе с этим колеблется и надстройка – моральный закон в нем уже не так непреложен; в этот закон, в конце концов, можно вносить поправки. Те традиционные ценности, семейные или религиозные, в рамках которых мы существуем в период нашей максимальной зависимости от семьи, то есть, в детстве, можно считать близкими к «моральным законам» Канта именно потому, что мы следуем им вне зависимости от выгоды. Меняться может не только мораль, но и любая система нематериальных ценностей, которая так или иначе отстает от изменений, происходящих в жизни.

Наверное, каждый из нас мог эти изменения если не испытать на себе, то хотя бы проследить на примере знакомых или узнать из книг. Тот же Робинзон Крузо11 изменился значительно, наверное, трижды (в первой книге): уехав в путешествие, оторвавшись от дома, почувствовал волю к жизни, попав на остров, стал значительно более религиозен, а будучи спасенным – стал рабовладельцем настолько алчным, что отправился в очередное путешествие за рабами, несмотря на весь опыт предыдущего путешествия. Аналогичные выводы можно сделать при просмотре фильмов-катастроф: убери электричество (сериал «Революция»), и мир окунется в феодализм, изменится не только набор технологий, но и общественные отношения, сдвинется грань «нормальности».

Что до звездного неба, то оно, как источник восхищения и трепета, теперь настолько далеко, что уже мало касается нашей жизни. Звездное небо по большей части молчит, но нам всегда приятно обратиться к нему за вдохновением.

Кажется, мы вплотную подошли к ответу на вопрос «Почему вы не материалист?». Материализм выглядит цинично. Материалист понимает, что он всего лишь человек, и в своих поступках он руководствуется тем, что ему доступно и понятно, но ведь хочется чего-то светлого, чего-то неземного, чего-то высшего. Хочется, например, возвышенной любви и прекрасной поэзии. А еще хочется все-таки изменить бытие силой мысли, создать себе виртуальный мир, который будет шире, чем материальный, и обеспечить влияние этого виртуального мира на окружающую действительность. И мы видим, что такие миры создавались и создаются: из необходимости иметь законы более высокие, чем те, которые ты можешь установить или которым ты должен следовать в реальности: (нынешние законы не вполне справедливы – ничего страшного, Бог рассудит; жить не по закону, а по справедливости), и из необходимости делегировать ответственность лицам, которые не ответят (на всё Божья воля). Конечно, у религии более глубокие корни (одно только рассмотрение анимизма12 как первоисточника религии завораживает и в то же время на многое открывает глаза), но предлагаю остановиться именно на двух аспектах – на идеализме и материализме в нашей нынешней жизни.

Насколько же нам нужно быть идеалистами сейчас?

Психологическая практика длиною в жизнь

Их было двое: один выше, другой ниже, один старше, другой – ну, вы догадываетесь.

Когда один молчал, другой говорил, а говорил он почти всегда.

Умнее всё же был тот, который молчал.

Получается, что быть идеалистом – жизненно необходимо, а быть материалистом – невыполнимая задача даже при большом желании, к тому же дело неблагодарное.

Можно сколько угодно понимать, что материя первична, что мир материален, но человеку всё равно не обойтись без частички идеалистического восприятия. Может, и не каждый день мы обращаемся к вопросу «Зачем мы живем?», но, при случае задавшись этим вопросом, мы вряд ли удовлетворимся примитивно материалистическими ответами.

Желание заняться поиском смыслов преследует нас всегда и всюду – пока мы малы (чтобы разобраться, куда мы попали), в подростковом возрасте (чтобы понять, чем можно отличиться), в зрелом возрасте (чтобы найти что-то новое, ведь старое наверняка не удалось), да и в преклонном возрасте, чтобы подстроить ответ под то, что мы успели сделать и при случае научить жить других. Окружающие (как профессиональные психологи, так и те, к кому мы волей-неволей прислушиваемся: блогеры, лидеры мнений, соседи, писатели) порой начинают нас учить жить намного раньше, чем мы готовы это воспринимать. Они создают и распространяют информационный шум, предлагая «свои» модели, часто тоже где-то подслушанные. Но разве может пытливый ум удовлетвориться этим?

Очевидно, что наличие жизненных целей подразумевает необходимость той или иной оценки их достижения. Я всегда считал: давать оценки человеку и его жизни можно только после смерти, по итогам, так сказать. Но в последнее время, не без влияния определенных людей, обратил внимание на то, что такой подход нельзя применить к оценке собственной жизни: в конце концов, после смерти нам будет уже всё равно, как оценивают нашу жизнь другие люди; мы об этом не узнаем. Выходит, что жить ради чужих оценок неверно, потому что предварительные оценки будут всегда преждевременными, а жить ради конечных оценок – бессмысленно, ведь мы о них не узнаем.

По всей видимости, «миллениалы» (раз уж мы начали с материалистов и идеалистов, почему бы не продолжить плодить ярлыки?) стремятся не столько найти смысл жизни, сколько искать выход из навязанной ими самими или обществом безвыходной ситуации, вплоть до депрессии.

Ситуация усугубляется тем, что мы постоянно становимся жертвами когнитивных травм – особенно хорошо это видно по нашей реакции на новости, на информационные качели. Помню, меня увлекло одно событие (оказавшееся в итоге не слишком важным), и я ловил себя на том, что непрерывно листаю и обновляю ленту новостей, испытывая настоящий информационный голод. Возможно, подобное было не только у меня, и в этом случае реакция меняется от «ну ладно, наверное, не всё так плохо» до «неужели всё действительно так плохо», и мы медленно сходим с ума, пока нам не предложат новую, более актуальную тему, с такими же качелями. И как же быстро мы забываем о том, что не давало нам спокойно жить!

Решения этой проблемы пока нет (как и должного осознания ее наличия), но она действительно влияет на качество нашей жизни, мешая сфокусироваться на собственных проблемах и их решении. Возможно, способами преодоления дискретной, но длительной тревожности являются переход к длинному мышлению, написание дневников, чтение, анализ и обсуждение книг, составление собственных образов из прочитанного – иными словами, насыщение мозга с одной стороны абстрактными глобальными задачами, с другой – практическими малыми (например, работой, которая позволяет блокировать информационный шум).

Нас окружают страхи – и от беззаботного существования, присущего нам в детстве, мы переходим к тревожности. Мы чувствуем, что на нас давят самые разные факторы: токсичные люди в нашем окружении, гендерное неравенство, экологические проблемы, да что угодно, но желательно, чтобы проблема возникала не по нашей вине, а решение находилось за пределами нашей компетенции. В этом случае достигается максимально удобное соответствие образу «героя против системы».

Было бы упрощением считать, что отдельный человек абсолютно бессилен перед проблемами современности («не мы такие, жизнь такая!»), но и сваливать на него всю вину и ответственность тоже неприемлемо. Сейчас мы больше склонны искать, чем находить – это увлекательный процесс, не имеющий реального конечного результата, и, к сожалению, на этом этапе можно сильно задержаться. Получается эдакая «бесконечная психологическая практика», и в этом случае, действительно, идеализм как простой ответ на вызовы, поставленные перед нами нашим же мозгом – прекрасный (если не сказать – идеальный) выход, спасение для тех, кто начал чувствовать бессмысленность своего нынешнего существования, но не хочет этим закончить.

«Ни бог, ни царь и не герой»13 – но кто-то же должен быть, не так ли?

Когда происходит или намечается землетрясение, мы исследуем земную кору, изучаем и интерпретируем сигналы, чтобы понять, где, когда и при какой совокупности условий бить тревогу. Почему мы не делаем этого с людьми и с обществом, с отношениями? Что мы думаем о стихийных бедствиях? Что они неизбежны, фатальны и случайны. Тем не менее мы стараемся их избегать, пытаемся спастись и прилагаем усилия, чтобы подготовиться к ним. Что мы думаем о социальных бедствиях? Что это всё рукотворное, что это можно уговорить, пережить или не замечать. Почему от неизбежных стихийных бедствий мы спасаемся, а от избегаемых социальных – нет? Почему мы охотнее боремся с невидимым врагом, чем с теми процессами и явлениями, которые непосредственно нас касаются?