Константин Ходин – Dark romance (страница 2)

Где-то в доме, на втором этаже, Марк кончил с громким, удовлетворенным стоном, который Анна уже не слышала. Её мир сузился до точки. До этой холодной, грязной земли под ногтями и пустоты, которая теперь поселится в её груди навсегда. Вечеринка продолжалась. Жизнь Марка продолжалась. Для Анны время остановилось и разбилось вдребезги о мраморную столешницу в чужой ванной.

Она поднялась, шатаясь, как новорожденный олененок. Свет фар проезжающей мимо машины выхватил из темноты её лицо — мокрое, жалкое, с размазанной тушью. Но в глубине её серых глаз, за пеленой боли, уже зарождалось нечто иное. Не ярость. Не желание мести. Это было эхо той самой бездны, в которую она только что заглянула. Это было начало того, что позже назовут одержимостью, сломом, или... любовью к тому, что должно быть мертво.

Она пошла прочь, не разбирая дороги, в темноту пригорода, оставляя позади музыку, смех и осколки той Анны, которая верила в «прости». Та Анна умерла в коридоре дома Карины. Кто вернется — никто еще не знал. Даже я.

Она не помнила, как добралась до дома. Дорога длиною в семь километров по мокрому асфальту и безлюдным аллеям спального района превратилась в смазанную полосу черного неба и желтых фонарей. В голове пульсировал только один звук — влажный шлепок кожи о кожу и его голос, произносящий: «Пошла отсюда». Ключ не попадал в замочную скважину. Пальцы дрожали так, словно она только что вынырнула из ледяной проруби. Наконец, дверь поддалась, и Анна ввалилась в темноту своей крошечной съемной квартиры-студии.

Щелкнул выключатель. Свет люминесцентной лампы в прихожей резанул по воспаленным глазам, заставляя зажмуриться. Она медленно, как лунатик, прошла в ванную, не снимая грязного тренча. Ей казалось, что запах его пота, смешанный с цитрусовым освежителем и чужими духами, въелся в ткань пальто и теперь пожирает её кожу.

Анна встала перед зеркалом.

Это лицо больше не принадлежало той девушке, которая два часа назад поправляла пучок у калитки дома Карины. Это было лицо утопленницы, выброшенной на берег. Кожа, обычно бледная до полупрозрачности (Марк шутил, что видит вены на висках), сейчас приобрела землисто-серый оттенок, словно под ней остановилось движение крови. Тонкие, острые скулы, её единственная аристократическая гордость, сейчас выглядели болезненно, как у чахоточной модели с картин прерафаэлитов. Они были покрыты красными пятнами — следами сдавленных рыданий.

Глаза. Её огромные серые глаза, обрамленные прямыми ресницами, которые не держали тушь, превратились в две болезненные щели. Белки лопнули капиллярами, создавая карту алых рек на фарфоровом дне. Тушь, та самая водостойкая, в которую она верила, предала её так же, как и Марк. Она осыпалась черной крошкой под нижним веком, смешалась со слезами и растеклась неровными дорожками к уголкам губ, придавая рту выражение трагической клоунессы. Верхняя губа, тонкая и четко очерченная, была искусна купидоновой стрелой, но сейчас она тряслась в немом плаче. Нижняя губа — чуть полнее, с вечной трещинкой посередине от привычки кусать её в моменты волнения, — распухла и кровоточила. Она сгрызла её в кровь, пока брела домой, даже не заметив.

Она смотрела на свои руки, вцепившиеся в край раковины. Узкие запястья с голубыми нитками вен. Длинные пальцы пианистки, которые так и не научились играть, с облупившимся лаком цвета «бычья кровь». Под ногтями — черная кайма земли и гравия. Анна поднесла ладонь к лицу и вдохнула запах почвы. Запах разложения.

Она начала раздеваться. Медленно, словно снимала кожу. Тренч упал на пол мокрой бесформенной кучей. Черная водолазка обтягивала тело, которое Марк называл «недокормленным». У Анны не было пышной груди, которую он так любил тискать у Ксюши. У неё была хрупкая, почти подростковая фигура с узкой грудной клеткой, где каждое ребро прощупывалось сквозь тонкую ткань, и небольшой, аккуратной грудью с бледно-розовыми сосками, всегда напряженными от холода или страха. Она стянула водолазку через голову. В зеркале отразилось тело жертвы. На левом боку, чуть ниже подмышки, красовался небольшой синяк — след от удара о косяк в коридоре Карины. Живот плоский, но не спортивный, а скорее впалый, с тонкой полоской темных волос, убегающей под резинку чулок. Ноги. Её единственное богатство. Стройные, длинные, с точеными щиколотками, которые он так любил обхватывать своей большой ладонью, когда она сидела у него на коленях.

Она включила воду. Горячую. Почти кипяток. И залезла под душ, не дожидаясь, пока вода прогреется равномерно. Струи впивались в озябшую кожу тысячью игл, но она не чувствовала тепла. Она терла тело мочалкой до красноты, до скрипа, пытаясь стереть с себя его взгляд, его запах, его голос. Но лицо Марка стояло перед глазами, выжженное каленым железом.

Его лицо.

Она закрыла глаза, подставляя лицо потокам воды, и перед ней вновь всплыла картинка из ванной Карины, но теперь застывшая, словно под микроскопом.

Лицо Марка в тот момент. Не то лицо, которое она знала. У её Марка было смешное, почти мальчишеское выражение, когда он спал, уткнувшись носом в подушку. У её Марка была легкая морщинка между бровей, когда он читал новости в телефоне. У её Марка был мягкий, чуть кривоватый рот с четко очерченной линией губ, которые она так любила целовать, чувствуя вкус мятной жвачки и табака.

Но то лицо, в зеркале ванной, принадлежало чужому человеку. Лоб, обычно гладкий, был покрыт испариной, отчего русые волосы прилипли к нему мокрыми змеистыми прядями. Глаза — её любимая темная радужка, цвет которой она называла «горький шоколад», — не излучали ни тепла, ни даже злобы. Там была пустота. Абсолютный, безразличный ноль, нарушаемый лишь легким прищуром физического усилия и досады на то, что его прервали. Скулы заострились не от страсти, а от напряжения. Ноздри прямого носа раздувались, втягивая воздух, но в этом жесте не было чувственности — только животная механика дыхания. И губы. Её родные губы были искривлены в полуулыбке-полуоскале, обнажая ровный ряд белых зубов. Это была не улыбка любовника. Это был оскал сытого хищника, которому мешают догрызать добычу.

Она вспомнила его тело. Широкие плецы пловца, которые она так любила гладить кончиками пальцев, читая ему вслух стихи. Руки с длинными, музыкальными пальцами (он играл на гитаре в студенчестве), которые в этот момент сжимали не гриф, а бедро чужой женщины, оставляя на загорелой коже белые пятна от давления. Его спина. Длинная линия позвоночника, переходящая в узкие бедра и упругие ягодицы. Там, на пояснице, у него была родинка. Она увидела её в ту секунду, когда он сделал финальный толчок. Эту родинку она целовала утром, провожая его на работу. И сейчас на это же место смотрела Ксюша.

Анну вырвало желчью прямо в слив душа. В желудке было пусто. Она сползла по мокрому кафелю на пол и просидела так, пока вода не стала ледяной. Первая ночь началась.

День первый. Воскресенье.

Она не спала ни минуты. Лежала на кровати, скрутившись в позу эмбриона, сжимая в руках подушку, которая еще пахла его волосами. Наволочка была несвежей — она ждала его в пятницу, а он не пришел. Теперь она знала, где он был. Телефон лежал на тумбочке экраном вверх. Зарядка 87%. Тишина. Ни одного сообщения. Даже «ты как?».

Анна смотрела в потолок, где от фонаря за окном плясала тень ветки. Она прокручивала в голове тот момент. «Ты офигенная детка». Эти слова были адресованы не ей. Никогда не ей. Марк никогда не называл её так. Он называл её «Анют, соль моя» или просто «Мелкая». Он никогда не говорил ей о том, что она офигенная. Она была удобной. Как старый плед.

К полудню она заставила себя встать, чтобы попить воды. В зеркале в прихожей мелькнуло её отражение, и она вздрогнула. Лицо опухло так, будто она неделю пила беспробудно. Глаза превратились в узкие амбразуры. Она снова легла и накрылась одеялом с головой, создавая искусственную ночь. Телефон молчал.

День второй. Понедельник.

Звонок будильника на работу. Она сбросила его не глядя. Позже пришло сообщение от начальницы: «Анна, ты заболела?». Она не ответила. Ей было все равно, уволят её или нет.

Сегодня боль из острой, кинжальной, превратилась в тупую, грызущую. Она сидела на кухне и ела холодную гречку из кастрюли, стоя, даже не разогревая. Ела механически, чтобы желудок перестал скручивать спазмами. Она вспоминала его холодный взгляд. «Пошла отсюда». Не «уйди, пожалуйста». Не «давай поговорим позже». Пошла. Как собаку. В этот момент она поняла: он не просто изменил. Он вытер об неё ноги. Он даже не счел нужным изобразить вину. Ему было плевать.

Анна подошла к книжному шкафу. Там стояла их общая фотография в рамке. Крым, прошлое лето. Марк держит её на руках, она смеется, ветер треплет её волосы. Он смотрит в камеру, улыбаясь своей фирменной улыбкой победителя. У него была очень красивая шея. Сильная, с выступающим кадыком, и ямочкой у основания горла. Ей вдруг безумно захотелось укусить его именно туда. До крови. Чтобы он закричал. Она разбила рамку о край стола. Стекло брызнуло осколками по полу. Фотографию она порвала сначала пополам, потом на мелкие кусочки. Пальцы порезались о край стекла, но она не заметила, глядя, как капли крови падают на его бумажное лицо.