Константин Ходин – Dark romance (страница 1)

Константин Ходин

Dark romance

Трещина

Анна никогда не любила звук собственных каблуков. Ей казалось, что они звучат слишком громко, слишком навязчиво, как объявление войны тихому осеннему воздуху. Сегодня она надела узкие ботильоны из черной замши на тонкой шпильке — подарок Марка на прошлое Рождество. Шпилька впивалась в мокрый гравий подъездной дорожки, оставляя после себя крошечные кратеры. Дом Карины светился впереди огромным желтым пятном, вырывая из темноты пригорода силуэты голых деревьев и дорогих внедорожников.

Стеклопакеты не могли сдержать тяжелый, вязкий бас, который просачивался сквозь стены и вибрировал где-то под ложечкой. Анна замерла на секунду у массивной кованой калитки, поправляя воротник тренча. Она не была создана для вечеринок. Её тело, несмотря на молодость, всегда выбирало позу эмбриона в углу дивана с томиком Бодлера, а не судорожные танцы под неоновой вспышкой стробоскопа. Но Карина настаивала. «Ты превращаешься в старуху, Анна. Приезжай. Марк уже здесь, он тебя потерял».

Марк. Её Марк. Высокий, с вечно растрепанными русыми волосами, пахнущий сандалом и сигаретным дымом. Два года она пыталась стать для него идеальной. Она научилась не морщиться от запаха его вейпа, научилась смеяться над его плоскими шутками и даже перестала плакать, когда он в очередной раз «забывал» позвонить. Анна поправила прядь волос цвета горького шоколада, которая вечно выбивалась из низкого пучка. В отражении тонированного стекла припаркованной Audi она увидела себя: слишком бледная кожа в обрамлении черной водолазки, огромные серые глаза, в которых плескалась вселенская, почти патологическая усталость, и тонкие, резко очерченные скулы, которые Марк называл «аристократичной дистрофией».

Она вошла в дом.

Внутри воздух был спертым и липким. Он состоял из смеси сладких духов «La Vie Est Belle», дешевого виски из пластиковых стаканов и влажного тепла разгоряченных тел. В гостиной кто-то выкрутил свет на минимум, оставив только фиолетовую диодную ленту под потолком и мерцание огромного телевизора, показывающего без звука какой-то психоделический клип. Анна протискивалась сквозь толпу полузнакомых людей. Её плечо задело чью-то липкую от шампанского руку, кто-то наступил ей на ногу.

Она искала его. Вытягивала шею, вглядывалась в лица, искаженные пьяным весельем. Марка не было ни у импровизированного бара на кухне, заставленного грязными бокалами, ни в креслах, где парочки уже начали сбиваться в ленивые, слюнявые объятия.

— Анют! — Карина выплыла из коридора, как экзотическая рыба в ярко-розовом мини. Её зрачки были размером с блюдца, явно не от выпитого алкоголя. — Ты пришла! Марк тут психанул, сказал, ты трубки не берешь, пошел умыться, кажется. Ты чего такая серая? Пей! Догоняй!

Карина сунула ей в руку теплый стакан с чем-то, пахнущим ацетоном. Анна машинально взяла его, чувствуя, как внутри закипает привычное чувство вины. Опять она заставила Марка ждать, опять он злится. Надо найти его, прижаться к его широкой спине, прошептать «прости» и почувствовать тяжелую ладонь на своем затылке. Только в моменты его снисходительной нежности Анна ощущала себя живой. Это была болезненная, уродливая правда её существования.

Она пошла по длинному коридору второго этажа, подальше от грохота музыки. Здесь свет был ярче, и гул толпы превратился в далекий, нутряной гул. Пол был устлан бежевым ковролином, глушившим шаги. Дверь в ванную в конце коридора была приоткрыта, и оттуда лилась тонкая полоска желтого света. Именно там Анна впервые замедлила шаг.

Сначала ей показалось, что кто-то плачет. Или смеется? Звук был странный — ритмичное, влажное шлепанье, прерываемое низким, грудным стоном. Анна инстинктивно прижалась к стене, покрытой дорогими флизелиновыми обоями с тиснением под шелк. Сердце пропустило удар. Её воспитание кричало: отойди, не мешай, неудобно, кто-то уединился. Она уже сделала шаг назад, собираясь уйти вниз и ждать Марка там, как любой нормальный человек.

Но потом воздух разрезал голос.

— Ты офигенная детка.

Это был не просто стон. Это была интонация. Та самая хрипотца, с которой Марк просил её по утрам сделать кофе. Та самая ленивая растяжка гласных, которую она ненавидела и обожала одновременно. Его голос.

Мир вокруг Анны схлопнулся до размеров этой щели в двери. Музыка внизу исчезла, голоса стихли, остался только оглушительный стук её собственного пульса в висках. Ладонь, сжимавшая пластиковый стакан, дернулась, и теплое пойло выплеснулось на пальцы. Анна не чувствовала влаги. Она шагнула вперед, как сомнамбула, толкнув дверь носком ботильона.

Картина, открывшаяся её взору, навсегда отпечаталась в мозгу, как моментальный снимок с удушающе резкой вспышкой.

Ванная комната в стиле лофт: черный кафель, огромное зеркало над раковиной, заляпанное паром и чьими-то пальцами. Белая мраморная столешница. И на этой столешнице, широко раздвинув загорелые ноги в ажурных чулках, сидела Ксюша — бывшая одноклассница Карины, девушка с вечно приоткрытым ртом и наращенными ресницами, похожими на дохлых пауков. Её короткая юбка была задрана до талии, голова запрокинута назад. А перед ней, уперевшись одной рукой в зеркало, так что оно пошло трещинами от пара, стоял Марк.

Его джинсы были спущены до середины бедер. Рубашка, та самая голубая оксфордская рубашка, которую Анна вчера гладила два часа, добиваясь идеальной стрелки на рукаве, была расстегнута и свисала с плеч. Она видела, как двигаются мышцы его спины под тонкой тканью, как напрягаются его ягодицы при каждом толчке. Он не просто занимался сексом. Он брал. Грубо, по-животному, с той страстью, которую Анна никогда не видела в его глазах, когда он прикасался к ней.

В нос ударил запах. Запах её мускуса, его пота и цитрусового освежителя воздуха. Удушливая, тошнотворная смесь предательства.

Звук открывшейся двери заставил Ксюшу дернуться. Её распахнутые глаза встретились в зеркале с глазами Анны. В них не было страха. В них было только пьяное удивление и легкая досада, что процесс прервали.

— Марк, — голос Анны прозвучал так тихо, что она сама его почти не услышала. Это был не крик, это был выдох боли, сорвавшийся с пересохших губ.

Он даже не остановился сразу. Его тело совершило еще одно, почти конвульсивное движение вперед, прежде чем он медленно, с неохотой повернул голову. Его волосы прилипли к влажному лбу. Глаза — темные, почти черные в тусклом свете ванной, — были затуманены не страстью, а раздражением. Он смотрел на Анну, но при этом его бедра всё ещё были прижаты к бедрам Ксюши. Он даже не пытался выйти из неё.

— Какого хрена, Анна? — спросил он ровно, почти скучающе. — Стучать не учили?

Внутри Анны что-то лопнуло. Не сердце — у сердца нет ушей, чтобы слышать такой звук. Это лопнула та самая нить, которая два года привязывала её к этому человеку, нить, состоящая из лжи и её собственного самоуничижения. В глазах защипало, но слезы не шли. Они застыли где-то в горле раскаленным свинцовым шаром.

— Ты... ты больной ублюдок! — закричала она. На этот раз громко, срывая голосовые связки. Крик отразился от кафеля и, казалось, ударил её саму по лицу. — Как ты можешь?! Ты же говорил, что любишь меня! Сегодня утром! Ты клялся...

Она сделала шаг в его сторону, размахивая руками. Стакан выпал из ослабевших пальцев и покатился по полу, оставляя за собой дорожку липкой жидкости. Марк лениво проследил за стаканом взглядом и снова поднял глаза на Анну. Его взгляд скользнул по её мокрому от пролитого коктейля пальто, по дрожащим губам, по неестественно бледным щекам. Он смотрел на неё так, будто она была назойливой мухой, влетевшей в комнату через открытое окно.

— Слушай, закрой рот и дверь с той стороны, — произнес он с нажимом. В голосе звенел металл приказа. — Ты мешаешь. Пошла отсюда.

Пошла отсюда.

Не «прости». Не «я всё объясню». Не «Анна, подожди».

Пошла отсюда. Словно она была официанткой, принесшей не тот заказ. Словно её присутствие было досадной помехой для его эрекции.

И, что было самым страшным и самым убийственным, он повернулся обратно к Ксюше. Анна видела, как он сжал её бедро, притягивая ближе, и снова вошел в неё с влажным, чмокающим звуком, заглушаемым лишь тихим смешком девушки за его спиной.

Ноги Анны стали ватными, чужими. Она попятилась назад. В коридор. Мир вновь наполнился звуками — далекий бас, смех Ксюши, ритмичный скрип столешницы о стену. Она споткнулась о порог, ударившись локтем о косяк, но боли не почувствовала.

Лестница. Ступеньки плыли под ногами. Кто-то внизу протянул ей руку, пытаясь затянуть в общий танец, кто-то крикнул: «Смотри, Анька напилась!». Она не видела лиц. Они превратились в размытые пятна акварели на мокрой бумаге. Её тошнило от запаха духов и алкоголя.

Входная дверь. Удар холодного, октябрьского воздуха в разгоряченное лицо. Анна бежала. Каблуки скользили по мокрой листве и грязи. Она не помнила, как открыла калитку. Слезы, наконец, прорвали плотину. Они были не солеными — они были горькими, как полынь, и обжигали щеки ледяными дорожками.

Она упала коленями на сырую траву у обочины, в паре метров от светящегося дома, где всё еще играла музыка и где ее парень трахал другую, даже не соизволив выйти из нее, чтобы выгнать Анну вон. Рыдания душили её, выворачивали наизнанку. Её рвало не от алкоголя — от правды. Тонкие пальцы с облупившимся красным лаком вцепились в мокрую землю, словно пытаясь удержаться за край ускользающего мира.