Константин Хайт – Угнетение (страница 9)

И солнце, которое зашло – и чай, который мне заварили а я не выпил — все это прошло мимо меня, уже стоящего на рельсах, уже катящего свой состав по направлению к городу. Я думаю, что будет, если на подъезде к Питеру я увижу ядерный гриб: вырастающий из маленькой шоколадной коробочки словно коралловый риф в ускоренной съемке, что будет, если наш поезд продолжит двигаться по направлению к моим сгоревшим родителям и друзьям, а я буду в этом поезде, и его снесет и все, что у меня будет – это флэшка со стихами, которую не на чем воспроизвесть. Я был бы рад, если бы в момент, когда Питер разнесет на радиоактивный пепел, я был здесь, и слушал истории деда о том, что пепел от сигарет раньше сыпали в раны и они хорошо заживали. Я уходил в лес, сжигал бревна и думал, неужели любой огонь – разведенный то тут, то там, от газа или от зажигалки, от бензина или от освежителя воздуха — это часть единого Огня? А луна? Она та же там, в Питере, что и здесь, прощающая меня за то что я ее забываю? Не знаю.

Отъезд

Отъезд. Уже?! В последнюю ночь я заметил, что пишу как тупые юные женщины, и большую медведицу прямо над домом соседей напротив, белым, который переделывают в новый фасад, утепляя и где всегда горят зажалюзенные окна на первом этаже, часов до двух-трех. Скоро сяду в вагон, поздороваюсь (или нет) со своими соседями. А вдруг они меня убьют? Я не пишу: вдруг их убью я — я знаю, что нет, ибо сил мне не хватает даже на то, чтобы молча справиться с отъездом или чтобы должно его описать. Переходит из одной строчки в другую стержня, струи невидимая связь — я пишу верлибр без разделения на строфы, я пишу абзацы, разделяя ими любовь. Я вижу любовь как колбасу между двух слоев бутерброда: вот я – вот Чайковский – а вот между нами колбаса. И время – вегетарианец, который ест только булку. Ах – было бы слишком романтично! Если бы было так. На деле же я слабый испуганный мальчик, боящийся ехать один. Боящийся встречаться с людьми, которым когда-то наговорил гадости, боящийся идти в школу и снова отвечать у доски, боящийся что снова будет бояться писать, снова будет целыми днями тушеваться в приступах неведомой хандры. Пойду погуляю. Уже погулял. Давно. Сижу, думаю о жизни. Снизу смотрят телевизор. Могу обойти огород, посмотреть, как, где и что. Могу покататься на велосипеде, но не буду, скоро уже выезжать – через два часа. Все меньше и меньше чувств, все меньше скуки — а без скуки и писать не хочется. Я оставляю все это здесь — и буду думать потом и скучать, но сам движусь дальше.