Константин Гурьев – Тень императора (страница 26)

— Вы, конечно, заметили, как бурно я воспринял ваш вопрос о том, что Романовых, возможно, в самом деле расстреляли, но сделали это не в подвале у Ипатьева. Вот вы высказали что-то вроде упрека, будто история — наука не географическая. По форме правильно, а по сути… Урал ведь край с очень богатой историей. Бажов взял крохотный пласт и стал всемирно известным писателем. А если бы кто копнул глубже! Куда там легендам и мифам Древней Греции! Тут зарождалось, развивалось и заканчивалось такое количество интриг, влиявших не только на российские дела, но и на всю мировую историю, что подумать страшно! И происходило все на глазах у людей, тут живущих. Это вам не Сибирь, где от села до села сто верст глухой тайги! Тут, считай, все рядом, люди все видят, да без нужды не говорят. А ты их разговори, и такое узнаешь, что и сам себя бояться начинаешь порой, — усмехнулся Рукавишников. — Ну, давайте к вашему делу ближе. Разговоры о том, что Романовых никто тут не расстреливал, шли уже летом восемнадцатого. Тут вот что сказать надо для понимания. В ту пору расстрелы классового врага преступлением не считались. Смертную казнь большевики называли в своих юридических изысканиях «высшей мерой социальной защиты»! Понимаете, защиты! И расстреливали по закону! По гнусному, по военному, по бесчеловечному, но — по закону! Вы не кривитесь, я вас пропагандировать не собираюсь. Просто надо представлять себе, что расстрел контры как любое отправление закона служит, в том числе, и как бы юридическому воспитанию масс. То есть гляньте, люди добрые, что вас ждет, если против власти пойдете. Это ведь не только красные делали, и белые, и зеленые, и серо-буро-малиновые, все! И в таких обстоятельствах расстрел не прятали. Ну, в крайнем случае, могли расстрелять и как бы скрытно, но потом, как сказали бы сейчас, трупы предъявляли общественности. В случае же с Романовыми этого сделано не было. И сразу же пошел слух, будто большевики, раз они за немецкие деньги Керенского скинули, теперь решили Николашку на трон вернуть. Николая-то в Тобольск Временное правительство отправило, так? Так. И сидел он там неподвижно. А с какой целью, с какой перспективой? Ни у кого ответа нет. Никто никаких намерений не высказывает за долгое время. Ведь почти год он там сидел с семьей, с приближенными, с прислугой! И вот большевики наконец-то везут его назад. Тут ведь целая война шла за него. Потом, в тридцатые, многим припомнили эти споры, обвинили в троцкизме, будто Троцкий, раз уж он еврей, тогда хотел царя убить во славу своего, еврейского, бога. Так вот, Романовых везли из Тобольска как-то странно, группами, а не всех сразу. Почему? Неизвестно. Жили они тут, в Екатеринбурге, в домике на окраине…

— На окраине? — удивился Корсаков. — Да ведь вы же сами…

— Говорил, говорил, — согласился Рукавишников, — но это одна из версий, это потом стали всем объявлять, будто жили они в самом центре города. А в том здании, где они будто бы жили и где их будто бы расстреляли, был специальный дом ЧК. Туда удобно было из разных мест свозить людей.

— Свозить? Для чего? — удивился Корсаков. Павел Власович остановился, пожевал губами. — Для расстрелов, вот для чего. По слухам, там был расстрельный дом ЧК. Удобно в центре-то. Ну и, видимо, в каких-то случаях применяли как психологическое воздействие.

— Но расстрел Романовых в доме Ипатьева — исторический факт, — возразил Корсаков.

— Факт. Факт. Факт, — огорченно повторил несколько раз Рукавишников, потом усмехнулся. — Знаете, у юристов есть такое выражение: «Врет, как очевидец». — Помолчал, потом махнул рукой: — Ну, спорить с вами я не буду. Вы ведь просто верите тому, что вам сказали, а я знаю о фактах, которые никто не признает и не учитывает. Впрочем, я продолжу, с вашего разрешения. — Получив согласие кивком, кивком же и поблагодарил. — Так вот, говоря серьезно, без мифов, факт расстрела и уничтожения тел никем не зафиксирован. А если взять те бумажки, на которые ссылаются разные авторы, то их никто не видел. Иногда даже создается впечатление, будто было принято какое-то фантасмагорическое решение, которое всем предписано было выполнять. И на высшем уровне, на официальном партийном и советском уровне это решение выполнялось. А вот тут, на местах, его, как бы это сказать поточнее, не воспринимали.

— Почему?

— Потому что всюду люди, всюду человеки со своими амбициями, памятью и простой человеческой завистью. Были ведь работники, так сказать, высшего эшелона, которые давали указания, а были и низовые, те, кто эти указания тут должен был выполнять. А если я всю Гражданскую провел рядом с человеком, и знаю его сущность, и вижу, что он для дела революции вредный? Кто мне запретит своим личным мнением поделиться с товарищами, да еще пару примеров привести? И примеры-то я приведу такие, о которых еще многие знают, а?

Видно было, что и самого Павла Власовича когда-то задело за живое такое вот поведение. Он говорил отрывисто, запальчиво, размахивал руками, и супруга его, поднимавшаяся по лестнице с чаем, попросила:

— Успокойся, Павлик, тебе нельзя волноваться.

— Да как же я успокоюсь, Таюшка? — задал Рукавишников риторический вопрос, но замолчал. Махнул рукой: дескать, иди, все в порядке. Сделал несколько шагов, повернулся к Корсакову: — Знаете, в годы перестройки кто-то привел умные слова. Автора не помню и точную формулировку — тоже, а суть перескажу. Суть в том, что если, дескать, ты стреляешь в прошлое из рогатки, то оно выстрелит в тебя из пушки. Умные слова. Я, когда их услышал, обрадовался, думал, ну, начнем мы историю изучать всерьез. А у нас в историки полезли все, кому только не лень!

И опять было видно, что слова и мысли эти преследуют его давным-давно, но нет ему ответа, нет ему спокойствия.

— Все я от ответа ухожу, а, Игорь Викторович? — усмехнулся краевед. — Короче говоря, поскольку я и подобные мне официальными историками не признаны, в их сообщество высокое не допущены, общаемся мы между собой. На кустарном уровне, конечно, по знакомству, но зато уж друг другу палок в колеса не суем, а, напротив, помогаем. Так вот, есть у меня товарищ в городе Перми, это тут же, на Урале. Познакомились мы случайно, и оказалось, что много у нас общего. Вот он мне и прислал копию документа из своего архива. Ну как «документа»! Также где-то услышал историю, расспросил того, кто рассказывал, записал и попросил, так сказать, автора удостоверить факт события.

— И вы считаете это «документом»? — Корсаков приложил все силы, чтобы сдержаться.

Надо же! Какие-то сплетни и слухи они, видите ли, «фиксируют» и «удостоверяют»! И вдруг откуда-то из глубин подсознания пришел смешок нахальный и высокомерный. «А сам-то ты, голуба, с чего собираешься свою статью писать? А почему это письмо, в котором человек искренне описывает то, что он видел и делал, должно быть отвергнуто только потому, что кто-то ему не верит?»

И было в давней обиде этого старика что-то истинное, настоящее.

— А что же считать документом? — усталым голосом спросил Рукавишников. — Только то, что вы соизволите таковым называть? Так ведь вы и сами-то, там, наверху, друг с другом договориться не можете, а уж с нами-то, простыми смертными, и подавно. — Он опустился в свое кресло. — В общем, товарищ этот, из Перми, прислал мне свою запись. А суть записи в том, что в конце июля того самого восемнадцатого года некий врач в Перми рассказывал, будто лечил он кого-то из великих княжон. То ли простуда, то ли что-то нервное, определить очень трудно. Коллега-то мой записывал рассказ уже где-то в шестидесятых, а рассказывал ему внук того доктора. Можно было бы, конечно, усомниться, но есть свидетельства иных людей, и есть одно доказательство, которое для меня, например, неоспоримо.

— Что же это за доказательство?

— Фотография всей императорской семьи, на которой великая княжна собственноручно написала слова благодарности врачу. И, что важно, с очень интересной формулировкой. Вот, погодите… — Он присел к своему столу, открыл один из ящиков, вынул тетрадь. — Все расписано, все на своих местах, — бормотал он, переворачивая страницы. Потом встал из-за стола, подошел к стеллажам и достал картонную коробку. Из коробки вытащил конверт. — Так… вот… Надпись такова: «Моему избавителю от внезапно осиротевшей навсегда. Июля тысяча девятьсот восемнадцатого, двадцать третьего дня. Анастасия». Вот такие дела. Если сопоставить с тем, что принесли вы, то получается как раз строгая и единая линия: Николай и Аликс расстреляны злодеями в лесу, а детей спасают поодиночке, как описано в вашем документе. Отсюда и слова о «внезапно осиротевшей». И по рассказу внука врача, девицу, именуемую княжной, сопровождали два бравых молодца в гражданском платье, но с военной выправкой.

— А совпадение? — продолжал гнуть свою линию Корсаков.

— Давайте рассуждать здраво, — предложил Рукавишников. — Вы ведь не знали, что где-то есть свидетельства, подтверждающие подлинность вашего документа? Не знали. Насколько, по вашему, велика вероятность того, что я мог каким-то образом вынудить вас прийти именно ко мне?

— Невелика, — признал Корсаков.

— Равна нулю, — констатировал Рукавишников. — Но два документа, случайно оказавшиеся рядом, слишком серьезно перекликаются друг с другом. Вы не находите?