Константин Гурьев – Тень императора (страница 22)

Сначала Корсаков изучал содержимое тех пакетов, о которых узнал от Лопухина, доставая лист то из одного пакета, то из другого. Перечитывал, то глотая целые абзацы машинописного текста, то вглядываясь в узорчатую вязь письма с «ятем» и прочей дореволюционной буквенной бижутерией, то разбирая неровный почерк человека малограмотного, но уверенного в том, что его все поймут. Потом перешел к ноутбуку. Судя по флажку, всплывавшему почти на каждом файле, прежним хозяином этой «Тошибы» был человек по имени Максим Кузнецов. Кузнецов, судя по количеству созданных им файлов, проделал огромную работу, и странно было, что он не воспользовался ее плодами. Во всяком случае, файлы эти были разрозненными, не сведенными в какой-то связный текст, и это удивляло. Удивляло тем больше, что даже в названиях файлов и в компоновке, в распределении их по папкам чувствовалась логика изложения. Кузнецов настолько четко определил цель исследования и наметил свой путь к этой цели, что удивление Корсакова только увеличивалось! Почему собранные файлы так и остались разрозненными?! Это стало еще более интересно, когда Игорь понял, к чему сводились исследования Кузнецова. Он шел тем же путем, которым сейчас идет и Корсаков. Кузнецов много лет назад шел по следам таинственной истории, связанной с расстрелом семьи бывшего императора всероссийского Николая Романова летом тысяча девятьсот восемнадцатого года. Еще больше удивился Корсаков, когда из документов и записей понял, что к этому событию, к расстрелу, мог иметь прямое отношение дед Кузнецова, молодой венгр по имени Миклош Сегеди. В более поздних документах он уже именовался Михаилом Сеглиным и, судя по всему, сделал довольно успешную карьеру в Советской России. Интересно, интересно…

Корсаков раскладывал по полочкам и перекладывал с места на место информацию, найденную до него и сложенную в этот металлический короб. Другой вопрос, конечно, заключается в том, как этот короб попал сюда? Если верить Лопухину, то короб этот появился в подполе вскоре после исчезновения его отца, охотника Алексея. А что, если Алексей не погиб, как все считали? Что, если он просто исчез? Почему? Да мало ли почему! Ну, например, просто пришлось скрыться. Именно! Он вынужден был скрыться по какой-то причине.

Царевич Алексей скрылся, и вместе с ним ушли люди, которые всегда находились рядом? Может быть, как раз те самые офицеры, о которых так много сказано в найденных документах. Они отправились вместе с Алексеем, сопровождая и оберегая его. А таскать с собой металлический короб не решились. Ну зачем им такая ноша? Толку никакого, а помешать может. Кроме того, если путь, в который они отправились, казался им рискованным, то документы в самом деле лучше оставить тут, в доме, где они спокойно будут лежать и ждать своего часа. Документы не люди, ног не имеют, и сами по себе никуда не денутся, пока о них не станет известно. Логично? Логично! Так, что дальше?

Корсаков снова зарылся в документы. Все, что он узнал из «досье Степаненко» казалось теперь мелочами в сравнении с тем, что лежало перед ним. Если правда хотя бы половина из того, о чем тут рассказано, многие страницы истории двадцатого века надо будет переписывать!

Странным образом в эту ночь все улеглось в голове Корсакова в четкую последовательность и просилось на бумагу. И не только на бумагу. Сейчас, понимал он, можно и нужно решать две главные задачи. Первая — доминирующая — состояла в том, чтобы снять все вопросы относительно документов, лежавших перед ним. Уверенность уверенностью, а факт фактом. Если для серии статей материалы наберутся, то для серьезных заявлений их может и не быть вовсе. К этим материалам следовало добавить некую конструкцию, основанную на фактах и доказательствах. Все-таки то, что он собирался публиковать, можно рассматривать как антипрезидентское, а то и антигосударственное выступление. Ведь в свое время Президент России своим присутствием на церемонии захоронения останков Романовых в Петропавловской крепости придал ей официальный характер. А он, Корсаков, теперь намерен своими публикациями объявить, что в Петропавловском соборе захоронен неизвестно кто! Это, знаете ли, — непорядок! А если это непорядок, да еще задевающий высшую власть, то надо быть предельно осторожным. Значит, каждое слово в его публикациях должно быть окружено такой стеной вопросов и ответов, аргументированных ответов, чтоб сквозь нее, эту стену, не смогла бы пробиться ни одна атака. И это — задача номер один!

Одна мысль влекла за собой другую. Кто-то ведь увозил от дома Корсакова тех, кто преследовал Лопухина. Это Корсаков видел своими глазами. Минувшей ночью никто не появился, хотя поздним вечером опасность назревала, это Игорь знал точно. Значит, кто-то ему помог? Или, говоря точнее, кто-то помешал тем, кто хотел ворваться в дом? Весь день размышлял Корсаков, отходя постепенно от того напряжения, которое охватило его ночью. Он чувствовал себя тем лучше, чем точнее вызревал у него план действий. Однако стоило ему на секунду отвлечься, как организм решительно напомнил о своих естественных потребностях. Голод господствовал над телом и душой известного журналиста, и он отправился в магазин. Взял только необходимое, зная, что с голода может проглотить слона. И пачку чая, чтобы отдать соседке. Попросил взаймы еще утром, когда ключи брал.

Соседка обрадовалась не столько чаю, сколько новому человеку, усадила ужинать, пока не остыло. И пока Корсаков ел, говорила и говорила почти без остановки. Игорь уже утопал в вязи слов, когда новый поворот заставил его встрепенуться.

— …То ли это Антошкины парни баловали, то ли чужие, я и не пойму, — сокрушалась бабулька, — правда, ничего не сломали, не сожгли, а мало ли… Вдруг внутри чего напоганили.

— Вы про что сейчас? — поинтересовался Корсаков.

— Да говорю, прошлую ночь шастали тут какие-то парнишки, — вернулась к своему повествованию хозяйка дома. — В двери-то не заходили, это я точно знаю, а вот зачем приходили, не пойму.

— И долго крутились?

— Час, наверное. Как раз темнеть начало. Я с вечера-то легла, вроде и спать сильно хотела… — старушка явно намеревалась перейти к вечному рассказу о бессоннице.

— А много их было? — перебил ее Корсаков.

— Ой, да я ведь и не упомню, — огорчилась Старушка. — Темно было. А ты сейчас-то их не видел?

— Кого? — удивился Игорь.

— Дак парней, — охотно пояснила собеседница, — они только что у тебя возле ворот стояли. — Она выглянула в окно. — Нет уже. Ушли, видать…

— А что, — попробовал углубить тему Корсаков, — часто тут кто-то появлялся, пока Петра не было?

— Да никто не появлялся. Вот, говорю же, вчера, да сегодня шастают.

— Может, рыбаковские? — попробовал проявить свою осведомленность «московский гость».

Бабулька ответила, не задумавшись ни на миг:

— Нет. Антошка — хитрый, если что задумает, сделает так, что никто никогда на него и не подумает. — И неясно было, порицает она Антошку или восхищается им.

Наверное, просто для того, чтобы снять напряжение, Корсаков спросил:

— Вот вы сказали, что чужих сразу заметили бы, так?

Старушка кивнула.

— А в прежние времена таких вот «чужих» тут много появлялось?

— Так это смотря какие времена прежними считать, — разумно заметила хозяйка дома и замолчала. Потом сказала: — Оно, конечно, Москва — центр, но у нас тоже интересные вещи происходят. Если походить, людей порасспросить… Много тут интересного бывало, старые люди, поди, много интересного могли бы рассказать. Да и рассказывали. В старые-то времена, когда я еще девчушкой совсем была, телевизоров-то не было, так вечерами-то собирались то у одних ворот, то у других, семечки лузгали да языками трепали, — усмехнулась старушка. — Дак, а мужики-то все по сарайкам да по стакашкам самогон разливали. Ну, и, понятное дело, лясы точили, сказки всякие рассказывали…

— Про сказки, это в каком смысле? — уточнил Корсаков только для того, чтобы хоть что-то сказать и отогнать сон.

— Ну, не то чтобы там про Бабу-ягу, например, а такое, что и проверить нельзя, а прилюдно-то и возражать не всякий решится.

— Ну, а о чем, например, рассказывали?

— Да про все, про разное. Кто о чем. Через нас вот в Гражданскую-то многие ведь убегали с фронтов. Кто за границу, в эмиграцию, а кто и прятался в деревнях.

— Кто прятался? — насторожился Корсаков.

Старушка оживилась:

— Вот сама не видела, да меня тогда и на свете еще не было, а мама с бабушкой рассказывали, будто в июне сорок первого приходит в город мужик, по виду — вполне сельский житель, одет, как все, и идет прямо в военкомат. Приходит и просится к начальнику, а его не пускают, дескать, занят он. Мужик требует: мол, важное дело, а ему снова отказывают. Ушел мужик, а уже поздно вечером, когда чуть свободнее стало, снова заходит и требует, чтобы допустили. Ну, допустили, и он с порога говорит: мол, требую направить меня в действующую армию! Военком ему: мол, куда ты, дед, пойдешь, в твоем-то возрасте! А тот вдруг и говорит: я, говорит, полковник императорской армии, имею большой опыт участия в военных действиях, и сейчас на фронте принесу много пользы Российской армии. Военком насторожился: мол, как это полковник царской армии? Почему не знали о тебе ничего? Тот отвечает, что скрывался, опасаясь суда и наказания, а сейчас намерен вину свою искупить кровью! Военком не знает, что делать, а мужик этот, ну, то есть царский полковник ему говорит: ты, говорит, меня сейчас под стражу посади и срочно сообщи куда положено! Ну, сажать не стали, а сообщить сообщили. Приезжает какой-то чин из центра, с мужиком этим разговаривает, а потом звонит в тот же самый центр. И мужика этого срочно в армию снаряжают: мол, если правду говоришь, то все грехи твои тебе простят и после войны будешь обычным гражданином без всяких там… ну… наказаний.