Константин Гурьев – Тайна старого городища (страница 47)

— Сегодня можно защищать и иными средствами, — заметил Струмилин. — Во многих спецслужбах женщин ценят выше, чем мужчин. Я где-то даже читал об этом.

Сам факт слежки был Гридину почти безразличен: его не искала милиция, поскольку он не совершал никакого преступления, его не преследовали преступные группировки, поскольку им он тоже ничего не мог бы дать, за ним даже не мог наблюдать частный детектив, нанятый женой, поскольку жены у Гридина не было. Но ощущение того, что кто-то тайком наблюдает за всеми его передвижениями, кто-то за ним подглядывает всюду, где бы он ни находился, превратилось в какое-то странное, почти физическое ощущение. Гридину стало казаться, что на нем задержался чей-то недобрый взгляд, сверлящий дыру на затылке. Он даже провел ладонью по голове, будто поправляя волосы.

— Хорошо, — согласился Струмилин. — Скорее я вам верю. Ну а теперь расскажите, пожалуйста, все с самого начала: вот, вы попрощались с Суховыми, и Борис пошел вас провожать, и что дальше?

Гридин вообще не очень любил, когда его старались хоть как-то подгонять, и все, кто с ним работал, знали: придет время, и Гридин сам расскажет все, что считает нужным. Сейчас же, ему задавал вопросы человек, не имевший к его, Гридина, работе, никакого отношения.

— Давайте расставим акценты, — предложил он, удобнее разваливаясь в кресле. — Вы предложили сотрудничество, и я готов его принять. Однако это не значит, что я перехожу в ваше подчинение. Что мне удалось узнать, как я проводил время, и каковы мои планы — все это вас не касается. Я даже не буду просить у вас прощения за такой ответ. Просто у каждого в этой истории свои задачи и возможности.

— Иначе говоря, вы отказываетесь сотрудничать? — уточнил Струмилин.

— Я не буду отчитываться перед вами, и это все, что я сказал. Сотрудничать? Отчего же! Вы совершенно точно определили круг проблем, которые все еще стоят и перед вами, и передо мной. Тут много общего, и я готов сотрудничать. Повторяю: сотрудничать, а не отчитываться перед вами.

— Ну а как же мы будем обмениваться информацией? — В голосе Струмилина превалировали почти деликатные интонации.

— Давайте точно сформулируем проблему, которая стоит перед нами. Возможно, тогда нам будет проще договориться о пределах сотрудничества.

Струмилин ответил не сразу:

— Ну, давайте попробуем. Мы навели справки и многое узнали. Поверьте, мы не стали бы делать такое предложение человеку заурядному. Это не лесть, это реальность! В конце концов, вы не имеете права просто так бросить Сапожникову, вам будет неудобно за свою непрофессиональную вспыльчивость, согласитесь.

— Ну а с Сапожниковой-то вы чем мне можете помочь? — Гридин повернулся к Струмилину лицом. — Вы-то к ней какое отношение имеете? Вы ведь ее никогда не видели.

— Да, разве сейчас это важно? — воскликнул Струмилин, делая упор на «это». — Это мелочи! Важно, что она волей-неволей оказалась вовлечена в серьезные события.

— В какие?

Гридин почувствовал, что разговор подходит к решающей фазе. Сейчас станет ясно, кто знает больше.

— Ну а как, по-вашему, у нее оказалась ее часть наследства? — в ответ улыбнулся Струмилин.

— Наследство и то, о чем говорите вы, связаны между собой? — сыграл удивление Гридин. — А почему вы не сказали об этом раньше?

— О, как много вопросов! — Струмилин неспешно раскуривал трубку. — Садитесь, дорогой Павел Алексеевич, нам предстоит долгий разговор.

Дождавшись, когда Гридин вернется на свое место и усядется удобнее, Струмилин продолжил:

— Наследство, письма и все, что с этим связано, — только часть той проблемы, в которую вы втянуты, друг мой.

— Уже втянут? — попытался шутить Гридин.

— Скорее всего, те, кто вас включил во все это действо, не подозревали, какие будут последствия, но сути дела это не меняет, увы! — И, увидев, что Гридин снова закипает, поспешил успокоить: — Все, начинаем. Хотя начать в этом случае сложно. Даже непонятно, с чего начать.

— Начните сначала, — посоветовал Гридин.

Струмилин шутку не принял.

— А кто тут знает, где оно — начало? — спросил он серьезно. — Для вас все начинается в тысяча девятьсот сорок первом году, а для нас гораздо раньше.

Гридин сразу же подумал о рассказе Горицына и о многом другом, что совсем еще недавно представлялось странным, а теперь, кажется, становилось все более и более реальным, почти естественным.

Видимо, о чем-то подобном думал Струмилин и, казалось, уже готов был что-то рассказать и сразу же отказался от этой мысли.

— Маша говорила, будто вам нужны гарантии того, что вещь, подаренная Кате Сапожниковой, не украдена, не находится в розыске и не повлечет за собой уголовного преследования? Скажу сразу, это невозможно гарантировать.

Гридина поразил столь категоричный ответ, но он не успел и слова сказать.

— Потерпите немного, вы сами многое поймете, — попросил Струмилин. — Полагаю, что никто из ныне живущих не имеет представления, как эта вещь и множество ей подобных оказались в нашей семье. Семейные драгоценности, вообще, так называются именно потому, что принадлежат «семье» и, возможно, не одно столетие. Ну, что сделать, если, например, какую-то вещь ваш прапрапрадед выиграл в карты? Вернуть государству?

Он устало усмехнулся.

— Таких примеров мы с вами можем придумать сейчас сколько угодно, и все они будут вполне вероятны. В конце концов, зададим себе вопрос: могло ли статься, что в голодные годы после революции кто-то из наших предков-врачей этой безделушкой взял гонорар за лечение? Вполне возможно! Возможно, что этот предмет был перед этим отнят у его прежних хозяев? Заметьте, я говорю «прежних», а не «истинных» или «законных». Время, знаете ли, обстоятельства.

Струмилин замолчал и начал выбивать трубку, но Гридин молчал, предчувствуя, что речь еще не закончена, и оказался прав.

— Вас ведь озадачило то обстоятельство, что у нас с братом разные фамилии? — усмехнулся Струмилин, едва рассеялись клубы табачного дыма. — Ну, так слушайте. Случилось это в конце двадцатых. Что тогда произошло, никто толком не знает, но мама покинула свой дом. Вот этот самый дом, где они с отцом прожили многие годы вместе. Мама была много младше отца, но это в те годы скорее поощрялось, чем осуждалось. Считалось, что от мудрого и еще крепкого отца и от молодой матери потомство будет более гармоничное. Но что-то там, в конце концов, нарушилось в этой гармонии, и мама уехала к своим родителям. В тот самый город в Сибири, где я и по сей день живу. Уехала, как потом стало ясно, уже беременная мной. Семья моего деда по материнской линии была семьей очень известной и заслуженной в тех краях.

Струмилин раскурил потухшую трубку, и видно было, что пауза нужна ему, как воздух. Попыхав трубкой, продолжил:

— Накануне моего рождения произошел удивительный случай. Семейная легенда по этому поводу повествует следующее. Вокруг нашего городка находилось несколько лагерей. Порядки там, наверное, в самом деле были страшные, но в городе об этом знали мало. И вот однажды ночью приходит к деду женщина. Работала она медсестрой в этих самых лагерях, а жила в городе, по соседству с нами. Пришла вся в слезах и рассказывает, что умирает ее любимый человек. Сидит он в лагере как враг народа, человек в годах, больной. Часто бывал у врача, вот с ней и познакомился. И началась у них любовь. Так вот, теперь этот человек заболел и уже, дескать, при смерти. А местный врач ничего сделать не может. Ему бы только зеленкой раны смазывать.

Дед, ни слова не говоря, звонит какому-то самому важному начальнику и требует машину. А надо сказать, что дед всех этих энкавэдэшников лечил добросовестно и ответственно, за что его и уважали. Начальник поначалу решительно отказал: мол, у нас свой врач есть, а каждому свой век отпущен, и спорить тут не о чем. Дед доказывает, что меру не начальнику и не врачу определять, а кому-то другому. Ну, в общем, дал ему начальник свою машину, разрешил больного осмотреть. Случай был тяжелый, осмотр затянулся, и пришлось деду там заночевать.

И вот поди ж ты — стечение обстоятельств! Утром приезжает туда этот самый местный начальник, с которым дед беседовал вечером, а следом за ним важный чин из Москвы. Неожиданно, без всяких предупреждений! И, едва в кабинет вошел, едва свои мандаты предъявил, теряет сознание. Вот просто раз и упал! Свита его в полной панике, местное начальство — тоже! Побежали в санчасть, а там, как нарочно, дед!

Начальник колонии его срочно вызвал. Прибежал дед в кабинет и всех выгнал. Какой-то там был офицер, приезжий, который принял деда за зэка, начал на него материться, чуть не с кулаками. Дед его в ответ обматерил и велел увести. Представляете! Дед велел выгнать офицера НКВД! А приезжего начальника сразу положил на операционный стол, и операцию сделал успешно. И лежали в палате рядом чин из НКВД и зэк.

Чин-то, как в себя пришел, сразу все понял. Позвал начальника, пошептался с ним, а тот позвал деда и сказал, что, дескать, произошло недоразумение, и сосед его, этого приезжего чина, по палате — вольнонаемный. То есть вроде как и дед-то лечил не зэка, а вольнонаемного. И все! Пришлось этого «вольнонаемного» так и оформлять, и сразу же из больницы поехал он к той женщине.

Вот, представьте, как после этого к деду могли бы относиться и этот бывший зэк, и его любимая. Представили?..