Константин Гурьев – Тайна старого городища (страница 29)
Скорняков помялся.
— Спрашивал я его об этом не раз. И он все посмеивался: дескать, это во мне говорит зависть заочника. Я-то ведь учился заочно, — пояснил Скорняков. — А в последний раз обозлился чрезвычайно, почти кричал, что надоели ему глупые вопросы. В общем, я с тех пор его и не спрашивал.
— Давно это было? — поинтересовался Воронов скорее автоматически, чем осознанно.
В поведении Скорнякова за все это время не промелькнуло ни одной фальшивой нотки, и подозревать его в неискренности означало бы паранойю, а этим Воронов не страдал.
Скорняков уже успокоился совершенно. Во всяком случае, выглядел он так, будто ничего необычного с ним давно не случалось. Предложил сигарету Воронову, закурил сам.
— Последний наш разговор на эту тему произошел недели полторы назад. Иван приезжал в Город по своим школьным делам и, конечно, заехал ко мне. Пообедали, потом я отвез его на автовокзал. Мы всегда так делали. И, чтобы этот вопрос закрыть, скажу, что сама ссора произошла тут, в этом самом кабинете. А уж прощались мы совершенно цивилизованно, без криков. Иван вообще не любит… не любил… показывать чувства на людях…
Скорняков затушил сигарету и совсем иным тоном продолжил:
— Так вот, я вам ведь только начал рассказывать об этой организации. Тут важно понять, как и почему произошло ее перерождение. Именно перерождение, ибо создавалась она, как обычная игра, принятая в те времена. Ну что-то вроде масонов.
— Масоны — это обычная игра? — невольно ухмыльнулся Воронов. — Многие с вами не согласились бы.
— Да и бог с ними! — легко отмахнулся Скорняков. — Масоны и все такое — это игры пресыщенной аристократии. О них хорошо романы писать такие… с размахом… бароны, княгини, сенные девки, которые вершат судьбами мира.
Потом, посмотрев на Воронова, кашлянул:
— Надеюсь, я вас никак этим не задел. Во всяком случае, тот союз, который был тут создан, поначалу был чем-то вроде клуба: опять никакой конкретики, только грандиозные планы. Все это мы выясняли по разного рода свидетельствам. Вот вы помянули Махортова, например. Иван очень уж им интересовался, просто бредил одно время, да все без толку, не нашли ничего. А знаете, как он попал в поле нашего зрения? Вообще, что вы о нем знаете? Иван считал его колчаковским контрразведчиком, потому и увлекся, а я сомневался. Пример для вас, кстати! Попалась мне статейка некоего историка из Иркутска, который упоминает Махортова примерно в такой редакции: «Некто Махортов, вероятно, офицер контрразведки». Написал я ему мол, на что можно ссылаться, говоря про Махортова. Он молчал полгода, потом отвечает, что это из беседы с каким-то краеведом, который Махортова видел уже в годы войны в зоне, где тот отбывал срок как контрреволюционер. Снова пишу: мол, как возникла версия контрразведки? Отвечает: ходили слухи среди таких же зэков, как сам Махортов. Вот вам и аргументы, и доказательства.
— Ну, поиск ведь предполагает и ошибки, не так ли? — сказал, чтобы хоть что-то сказать, Воронов.
— Да, конечно, но почему-то людям нравится абсолютизировать свое право на ошибку, отвергая такое право других, — с готовностью кивнул Скорняков и замолчал, будто предлагая вместе помолчать и подумать…
Потом заговорил, будто ни в чем не бывало:
— Впрочем, я ведь обещал вам пояснить, что там было с этим союзом ссыльных. Складывался он, видимо, довольно долго, несколько лет. Во всяком случае, в разных письмах указаны разные даты, но речь там идет о том, когда именно автор письма узнал об этом обществе. Кого-то туда приглашал человек, знакомый по прежним временам и делам, кого-то люди, с которыми познакомился только тут, в Сибири. А кто-то сам проявлял интерес, услышав от неких общих знакомых. В общем, по-разному попадали в это сообщество. Да и говорить о нем как о едином организме, пожалуй, нельзя до конца сороковых.
Скорняков сделал паузу, ожидая, видимо, реакции Воронова, но тот продолжал сидеть молча.
— Наши историки, я про официальных, ведут отсчет сибирского сепаратизма с середины девятнадцатого века и родителями его делают молодых людей, приехавших из Сибири-матушки в столичные университеты, и оборачивают этот самый сепаратизм в длинные беседы и рассуждения о самобытности этой земли!
— Михаил Иванович, — прервал Воронов плавное течение рассказа. — Уж извините, но я просто хочу напомнить, что мы стараемся найти хоть какие-то нити, ведущие к раскрытию преступления. Вы можете быть недовольны, что вопросы эти задаю я — человек посторонний, но я, кажется…
— Да, объяснили вы все, Алексей, объяснили, я помню, — как-то устало отреагировал Скорняков. — И если сперва у меня и были какие-то сомнения, то сейчас они исчезли. Вы спросите: почему? Я отвечу: потому что за это время ко мне никто, кроме вас, не обратился. Так что наберитесь терпения. Я ведь мог просто отделаться самым простым перечислением событий, но я этого стараюсь избегать. Я вам так подробно, возможно и занудливо, рассказываю, чтобы вы представили себе все это, так сказать, в объеме, во взаимосвязях. Почему именно вам? Не знаю. Возможно, потому что больше никто не задает никаких вопросов.
Он помолчал, а потом сказал:
— В общем, я продолжу, а вы уж сами смотрите. Я ведь уклонился от главной линии, от той, которая вам, собственно, и интересна. Речь о том, как и где пересекались наши интересы, потому что, если не в этом месте искать причины убийства, то получается, что я вам ничем не помогу и, следовательно, неинтересен. А мне будет очень жаль, если те, кто…
И он замолчал, отвернувшись к окну.
— Свела нас воедино именно эта история с обществом, созданным декабристами и поляками. В тех бумагах, которые мы собирали, пока еще не были знакомы, было много такого, что один не мог оценить, а для другого это было очень и очень важно! И вот, когда мы начали обмениваться своими, так сказать, запасниками, каждый начал находить, ну буквально жемчужины и изумруды для своей коллекции. Вижу, вы не вполне понимаете, так я поясню! Мне ведь, например, не было никакого дела до сведений о местах, где устраивали свои сборы эти самые «общественники», то есть члены новой организации. Ивану же, напротив, было все равно, кто и как говорил о каких-то письмах, в которых они обсуждали идеи своей будущей деятельности. Ну, а как только мы совместили свои, так сказать, эскизы, оказалось, что контуры-то стали отчетливо видны и стали общими! Проще говоря, — поднялся Скорняков из-за стола, — Иван был убежден, что Балясная и была тем самым центром, куда собирались на свои собрания эти господа. Ну, а я смог сделать предположение, что именно это сообщество и начало разрабатывать идеи сепаратизма, а потом и молодых людей отправило в столицы, чтобы придать своим идеям больше известности.
Воронов не удивился. Скорее разочаровался.
Рассказ Скорнякова был повествованием человека о чем-то важном для него, но совершенно обычным, рядовым для всех остальных.
Интерес Овсянникова? Ну, это тоже понятно: два пожилых человека случайно обнаружили совпадение своих интересов. Ну, и замечательно, тем более что для удовлетворения этих интересов ничего нового придумывать не нужно. Появляется, как сейчас говорят, площадка общения. И — замечательно!
Оставалась только одна трудность: как уйти без обид и выговоров? Уйти просто так, так начнет выспрашивать: нужно ли все то, что рассказал? А потом, чего доброго еще и в полицию отправится: мол, я ему рассказывал, а он вам передал ли?
Решать что-то прямо сейчас Воронов не хотел и потому сказал:
— Завтра похороны Ивана Герасимовича, так вы поедете?
Скорняков всплеснул руками:
— Ах, ну, что вы! Конечно, поеду! Как же иначе! Во сколько?
Вопрос застал Воронова врасплох. Он и представления не имел, как и что решили в Балясной.
— Ну, я полагаю, с утра.
— С утра? — задумался Скорняков. — Ехать тут часа три, пожалуй, а?
Он посмотрел на часы.
— Да и вам сейчас ехать совсем неудобно, автобусы ушли, а попутки… ненадежный транспорт в наших краях… Давайте отправимся пораньше с утра. Как раз часов в десять там будем. Надеюсь, раньше-то не начнут?
Воронов не хотел оставаться на ночь в гостях, но и разумных доводов не нашел. О том, что его ждет машина, решил не говорить, чтобы не порождать лишние вопросы.
— Ну, если я вас не отягощу…
— Да, о чем вы говорите, Алексей, — пожал плечами Скорняков. — Кстати, вот, полюбопытствуйте.
Он подошел к стеллажу, вытащил еще один том, раскрыл его.
— Иван считал, что это — герб общества, о котором я вам говорил.
Воронов скользнул взглядом по рисунку.
— Кто-то рисовал еще тогда?
— «Тогда» — это?..
Скорняков указал рукой куда-то назад.
— Нет, что вы! Это, кстати, рисовано рукой вашей милой Ирмы. С натуры.
— С натуры?
— Именно! А рисовала она прямо тут.
Скорняков раскрыл створки шкафа, стоящего в углу, и достал деревянный ларец явно старинной работы, с металлическим гербом на крышке.
Воронов смотрел на него неотрывно, оглядел со всех сторон.
Не удержался, полюбопытствовал:
— А внутри что?
— Вот во внутрь-то мы и не заглядывали, — развел руками Скорняков. — Каким мы его нашли, таким вы его и видите. Ломать было очень уж жалко, да и вообще… Реликвия! Кстати, нашли мы эту красоту опять-таки при участии Ирмы.
— Интересно, — улыбнулся Воронов. — Мне она ничего об этом не рассказывала.