Константин Гурьев – Дело, которое нужно закончить (страница 24)

— Конечно, — ответила Марина, явно не понимая, к чему ведет босс.

— А вы попробуйте держать одной рукой, — посоветовал Рябов.

— Вообще-то женщине это как бы и не положено, — возразила Марина.

Рябов посмотрел на нее и сказал:

— Хватка — дело личности, а не половых характеристик, и у вас все получится в лучшем виде… — потом, будто опомнившись, сказал уже деловым тоном: — Мне надо, Марина, чтобы сейчас, не загруженная повседневными мелочами, вы сжато и точно, в вашем стиле, подготовили ваши представления о возможностях каждого из наших работников.

— Простите? — удивленно спросила Марина.

— Вы такого не делали, но сделаете! Я в этом уверен. — Он усмехнулся. — Потому и посоветовал сменить хватку! — ответил Рябов.

— Ну, а на какой предмет эта характеристика? — сдалась Марина. — Какие… ориентиры, что ли…

— Это все, конечно, на перспективу.

Марина кивнула, сразу же спросила:

— А кто будет составлять такую же… — И замолчала.

— На вас? — удивился Рябов. — Вы и будете.

Марина задала еще несколько уточняющих вопросов, в том числе, как скоро нужны ответы, а потом замолчала, и видно было, что хочет что-то сказать, но не уверена, что это будет к месту. Потом все-таки заговорила:

— Судя по вам, вы все еще не пришли в себя после… переговоров… — Снова помолчала и спросила: — Чем я могу помочь?

Рябов почему-то смутился и посетовал:

— Жаль, что я не играю в теннис. Тут вы совсем не такая…

Марина улыбнулась:

— Вы на переговорах тоже были… совсем другим.

И было в ее улыбке что-то совершенно необычное.

В аэропорту в ожидании чашки кофе на бегу, в ожидании, пока самолет будет готов, Дима совершенно спокойно спросил:

— Виктор Николаевич, вы ведь свой обычный номер сейчас подключаете крайне редко? — И, не дожидаясь подтверждения, продолжил: — Просто по нему вас несколько раз искали и пытались слушать. — Выдержав крохотную паузу в ожидании возможной реакции собеседника, подвел итоги беседы: — Наверное, вы к Марине заехали не просто так, но не исключено, что за вами продолжают как-то следить, поэтому, если вы не против, за ней присмотрят, и в Питер за вами поедут мои парни. Со мной они постоянно будут на связи, и после их докладов я буду принимать решения.

Стародубов помолчал и уточнил:

— Рома не с вами?

— Рома в Городе.

— Ну и отлично! Что-то еще?

Легко и просто работать с профессионалами! Итак, формальный повод к поездке был использован, оставалось заняться неформальным, основным. А основным была встреча с человеком, с которым Рябов был знаком давным-давно. Необходимость встречи была вызвана как минимум двумя обстоятельствам, которые для Рябова были очевидны, но для всех остальных нуждались в подтверждении. Во-первых, человек этот, коренной ленинградец Анатолий Федорович Локетко, и был, как выяснилось, тем, кто помог Кириллу Свешникову найти профессора Доброхотова. Однако Свешников, так подробно рассказывавший о своих исканиях и приключениях, упомянул его вскользь. Это могло быть случайностью, но требовало проверки. Во-вторых, и это было гораздо важнее, Локетко ни разу не упомянула Нина, которая была любимицей дяди Толи из Ленинграда. Сам же Рябов познакомился с ним после того, как окончил десятый класс. То, что он будет учиться на историческом факультете, уже было ясно и не обсуждалось, и Доброхотов решил проверить своего Витюшу. Точнее, как сам себе стал говорить потом Рябов, хотел спровоцировать, проверить, поведется ли он на очарование Питера, если представит, что будет там жить не меньше пяти лет, а то и останется навсегда. Денис Матвеевич устроил так, что их с Рябовым доклад включили в программу конференции, а сам туда не поехал, сославшись на обстоятельства. Тогда Рябов и познакомился с однокурсником своего учителя, и Локетко, который сразу попросил называть его дядей Толей, все время устраивал ему экскурсии по Питеру и пригородам, которые, конечно, очаровали провинциала, но никакого желания жить тут не пробудили, к радости Доброхотова и досаде Локетко.

С тех пор Рябов часто бывал здесь, но, переехав в Москву, бывать у дяди Толи перестал. В Питере бывал, но дяде Толе только звонил: каждая поездка была деловой, строго ограниченной и во времени, и в пространстве.

По дороге в Питер Рябов вспомнил, как они с дядей Толей на первой же прогулке по городу зашли в какую-то забегаловку на Садовой, где были невероятно вкусные слоеные пирожки с мясом! Рябову они так понравились, что дядя Толя взял еще несколько пирожков «навынос», и Рябов с удовольствием жевал их, глазея по сторонам и восторгаясь в равной степени и пирожками, и городом на Неве! Он сейчас снова хотел зайти в ту забегаловку, прошелся по Садовой, ничего не нашел и двинулся на Васильевский остров, надеясь хотя бы по дороге прихватить что-нибудь, напоминающее о прежних беззаботных временах!

Дядя Толя был рад ему невероятно, и каждые пять минут, непрерывно расспрашивая о житье-бытье, вскидывал руки и восклицал: «Как ты повзрослел, Витюша!» Он сразу же потащил Рябова на кухню и занялся любимым своим делом — кофеварением. Когда кофе был разлит по чашкам, Локетко, усевшись напротив Рябова, закурил и спросил:

— Ну, а у Дениса-то как дела?

И впервые за много дней Рябов почувствовал какое-то странное облегчение, подробно отвечая на вопрос. Он рассказал о прощальном письме Дениса Матвеевича, о том, что получил в подарок половину хорошего большого дома. Рассказал об аресте Нины и сокрушался, что не смог ее защитить, рассказал и о смехотворном обвинении в ее адрес. Локетко слушал, не перебивая, но видно было, что все сказанное принимает близко к сердцу и страдает от того же, от чего и Рябов страдал: от невозможности изменить хоть что-то. Видимо, рассказ был довольно долгим, потому что после того, как Рябов закончил, дядя Толя помолчал, будто ожидая продолжения, а потом пожал плечами:

— Ну, а что тут удивительного… Из этой жизни еще никто не уходил живым.

Потом встал из-за стола и начал мыть джезву и чашки и все это время молчал. Лишь закончив прибирать, присел к столу и снова закурил.

— Ты, как я понимаю, не просто так приехал?

Рябов растерянно кивнул, а Локетко уточнил:

— Видимо, из-за тех листочков, а точнее, того странного типа…

Рябов кивнул, не спеша с ответом.

Локетко пожал плечами и сказал, не скрывая досады:

— Мне бы, конечно, самому тогда поехать в Город и все передать Денису, а я, видишь ли, драматургию выстроил, мол, они начнут, а я приеду позже, да и удивлю их какими-нибудь соображениями. А оно вон как повернулось…

— И было чем удивить? — спросил Рябов.

— Да, теперь… если Дениса нет больше… и не знаю, что сказать… Хотя почему «не знаю»? Знаю, конечно. Знаю, что никогда уже не прощу себе, что взял эту дурацкую паузу, а не поехал к нему! — Он долго смотрел глаза в глаза Рябову, потом сказал: — Может, он и посмеялся бы над моими фантазиями, но это — сперва! А потом начал бы допрашивать и все до ниточки проверять и прощупывать. Ох, и зануда он был в своих исследованиях!

— А что такое его могло бы удивить? — спросил Рябов.

Дядя Толя пожал плечами, а потом с облегчением махнул рукой:

— Начну издалека, чтобы тебе понятнее было. Ты ведь о нас с Денисом толком-то ничего и не знаешь. Мы познакомились, когда поступали на истфак Ленинградского университета, и с самых первых дней учебы Денис выделился из всего нашего курса. Вскоре уже всем было ясно, что Денис — будущий аспирант, а потом и преподаватель, а в университетских интригах, как в войне, каждый штык ценен! И все были шокированы, когда Денис заявил, что намерен вернуться в свой родной город! Тут ведь уже все препозиции были учтены и проработаны, все варианты просчитаны, а он…

Локетко снова улыбнулся, но на этот раз с таким видом, будто это он, а не Доброхотов учинил такой кульбит!

— В Городе у него карьера сразу удалась, и по административной лесенке, и по научной, и в Питере он бывал регулярно. Его даже и перестройка почти не побеспокоила, так хорошо он вписался во все дела, но тут — крах перестройки, университеты разваливаются, преподаватели за любой рубль хватаются, а мои дела были тогда вовсе — швах! — Локетко помолчал, а потом взметнул руки: — И вдруг — открытие! Сенсация! Полная неожиданность! Клондайк в центре Санкт-Петербурга!

Он всем своим видом выразил глубокое удивление.

— Заскочил я как-то в пельменную на Владимирском проспекте, место там довольно популярное, оживленное, народ разный, но перекусить можно быстро и вполне вкусно. За соседним столиком — трое парней вполне гопнического вида, и один из них спрашивает меня, ты, мол, ленинградский? А во мне что-то вдруг вздыбилось, и я отвечаю, мол, не «ленинградский», а «петербургский»! Мол, так город следует называть. Ну, думаю, навесят мне сейчас «аргументов». А парень вдруг и говорит: вот такое мне и нужно! И объясняет, что «сделал» он тут себе квартирку и хочет ее обставить, как было в столице империи! И так гордо и складно говорит, что я заслушался. Потом отвечаю: мол, смотреть надо, и он соглашается: давай, завтра поедем.

Он снова помолчал, продолжил уже более увлеченно, активно:

— Приезжаем мы к дому возле Австрийской площади, поднимаемся на площадку, там две двери, вроде двух квартир, но вскоре выяснилось, что паренек этот «сделал» обе квартиры. То есть весь этаж — его. Заходим, а там две женщины разгуливают и рассуждают, где и что тут будет. И знаешь, так все звучит безвкусно и безапелляционно, что меня это разозлило. Ну, говорю я пареньку, давайте пройдемся, все осмотрим. Женщина постарше говорит: дескать, что тут смотреть, мы все решили уже. Спрашиваю паренька, в силе ли его просьба, он кивает, но как-то осторожно, на женщину эту косится. Идем, она за нами и командным тоном сообщает: тут будет спальня, тут — столовая, тут — еще что-то, в общем, она все уже решила! Ну, думаю, начнем! И спрашиваю, где будет гостиная? Она мне так, знаешь ли, через нижнюю губу отвечает, дескать, уже ведь сказано было! Уточняю: вы говорили о столовой. Ну, соглашается она. А почему вы думаете, спрашиваю я, что все гости к хозяину квартиры пойдут только для того, чтобы поесть? В столовой поедят, а где же общаться, вести разговоры. А почему, спрашивает она, нельзя за столом посидеть, песню спеть или, наоборот, потанцевать? Вижу, у паренька лицо аж перекосило, и говорю, что в Санкт-Петербурге, том Санкт-Петербурге, было много и других развлечений, кроме еды, и сейчас, если в этом Санкт-Петербурге ожидают в гости разных людей, то и развлекать их надо по-разному. Вижу, ей все это не нравится, и она пареньку говорит: зачем ты его позвал, если мы уже все обсудили? И показывает на вторую женщину… да, собственно, не такая уж и женщина, скорее девушка. А я говорю пареньку, будто ее не слыша, что сейчас возрождаются общества людей, любящих, например, карточные игры. Она меня перебивает этак с ухмылкой, мол, в «дурачка», что ли? А паренек вдруг говорит той, которая молоденькая: бери-ка ты свою маменьку, идите погуляйте, накорми ее мороженым, а то, говорит, вы нам мешаете! А мне потом говорит: спасибо, без вашей помощи я бы с ней не сладил, лезет во все дыры!