Константин Градов – Прорыв (страница 15)

Прошли потому, что справа от нас на версту не было ни одного русского солдата, и мы это знали с вечера, и я поставил туда третью перегородку и девять человек, и этого не хватило.

Первым там дрался фельдфебель Плотников со своими сорока восемью.

Утром его должны были забрать вместе с людьми в свою часть. Он мог просидеть в блиндаже до конца, и никто не обвинил бы его в нарушении моего приказа: приказа ему я не отдавал.

Он вывел их наверх сам, без приказа, и занял стык.

Про то, как они его держали, я знаю от четверых.

Германцы вошли в наш окоп справа, где кончалась наша позиция и начиналась ничья, и пошли по нему в нашу сторону — не по верху, а низом, как ходят по своему.

Третья перегородка, поставленная накануне вечером «затем, что у стыка нет соседа», приняла их первой.

За ней стояли девять человек Шадрина. Через минуту их осталось шесть.

Плотников успел развернуть своих в двух местах: часть посадил на бруствер над ходом, часть завёл в старую нишу, откуда простреливается поворот.

Это правильное решение, и принял он его сам, за полминуты, без карты, без чинов и без меня.

Убили его в первые пять минут. Штыком, в ближнем бою, у самой перегородки.

Он успел поставить людей и не успел ничего больше.

Дальше его сорок восемь дрались уже без старшего, и дрались двадцать минут, покуда я перекидывал к стыку всех, кого мог снять с фронта.

Двадцать минут в окопе — это очень долго.

Их выбили из ниши, и они взяли её обратно. Потом их выбили с бруствера, и они легли за поворотом и не пустили дальше.

Из сорока восьми к полудню в строю осталось двадцать девять.

Свиридов опоздал на четверть часа.

Не по вине и не по трусости: телефонный провод перебило в первые же минуты бомбардировки в трёх местах, и связь пошла ногами. Посыльный бежал две версты по перепаханному, и на это ушло четырнадцать минут.

Огонь по стыку он положил в шесть ноль пять, и положил хорошо — заперев германцу подход из глубины.

Но эти четырнадцать минут стоили нам одиннадцати человек, и в их числе Плотникова.

Я потом посчитал: с той минуты, как я велел бежать, до первого нашего разрыва прошло время, за которое человек пробегает две версты по вспаханному полю, и ни секундой больше.

Он бежал честно.

Ближний бой в окопе кончился в шесть двадцать.

Сорока дрался у второй перегородки и вышел оттуда без фуражки, с рассечённой бровью и с чужой винтовкой, потому что свою сломал.

Он опустился на настил, опёрся спиной и стал набивать трубку. Руки у него ходили.

Набил он её с четвёртого раза и не закурил.

Я подошёл и сел рядом.

Он снова вынул кисет, но табак раскрошил пальцами на настил.

— Двоих, — сказал Сорока погодя, ни к кому. — Одного я, другой сам на штык налез, в темноте-то.

Он подержал трубку и убрал её в карман непрокуренной.

— Молодой рядом был. Тот, что вчера каску мерил.

— Жив?

— Жив. Оно и хорошо. — Он потрогал рассечённую бровь и посмотрел на кровь на пальцах. — Только он теперь, ваше высокоблагородие, до конца войны будет думать, что это он меня спас. А я его.

— И пусть думает.

— Так и я говорю: пусть.

Он поднялся, взял чужую винтовку и пошёл считать своих, потому что за перегородкой лежали трое, которых надо было вынести до жары.

К семи часам всё кончилось.

Германцы отошли, унеся часть своих, — их похоронная команда потом собирала ещё двое суток.

Счёт наш вышел такой.

Убито в бомбардировке — двадцать шесть, из них двадцать два в одном блиндаже, куда попало шестидюймовым.

Убито в контратаке — четырнадцать.

Ранено — тридцать один, из них девять тяжело.

Из моих семидесяти в строю осталось сорок четыре.

Из сорока восьми чужих — двадцать девять.

Итого семьдесят три человека на всю нашу полосу.

Тех, кто сидел в блиндажах, — уцелело почти всё. Тех, кто лежал в крытой половине хода, — половина.

Двадцать два человека во втором блиндаже погибли оттого, что угол наката не выдержал прямого попадания шестидюймового. Мы знали, что может не выдержать, и другого места у нас не было.

Я сидел на бруствере и записывал это в свою книжку сам: Тарабрин в тот час перевязывал.

Когда он освободился, мы сделали то, чего до сих пор не делали ни разу, — прошли по девяти пунктам подряд и против каждого поставили, сработал он нынче или нет.

Тарабрин читал вслух по своей книжке, я отвечал, он записывал.

Первый — связки и назначенные старшие. Сработал: в темноте, при выходе из блиндажей, ни одна связка не рассыпалась.

Второй — места сбора и условия. Сработал наполовину: место у изгиба назначили, а условие «при завале хода собираться у второго поворота» не назначили вовсе, и потому одиннадцать человек в бомбардировку легли туда, куда пришлось.

Третий — немедленно закреплять взятое. Сработал, и он один спас позицию: если бы мы вчера не крыли ход и не ставили перегородок, гренадерская партия прошла бы всю первую линию насквозь.

Четвёртый — передача команды запасному старшему. Сработал: Плотникова убили в пятую минуту, а его люди дрались ещё двадцать.

Пятый — ни одного слова без предмета. Сработал.

Шестой — две цепи подноски с разных направлений. Не проверялся: подносить было нечего и некуда, бой шёл на одном месте.

Седьмой — носимый запас двенадцать гранат. Сработал, и это тот пункт, за который в марте заплатил Белецкий: у Лапина оказалось при себе четыре, когда его напарника убило, и он смог бросить все четыре подряд.

Восьмой — ящик двадцать четыре делить на двенадцать и двенадцать. Сработал.

Девятый — всякое время учебного городка множить на два. Сработал: восемь ступеней вверх сто человек проходят не за три минуты, а за шесть, и мы считали по шести.

Тарабрин дописал и отвёл карандаш.

— Восемь из девяти, ваше высокоблагородие.

— Семь. Второй считай за половину.

Он поправил.

— А десятый писать? — спросил он. — Тот, вчерашний, про пятнадцать шагов.

— Пиши десятым. И одиннадцатым припиши: перед бомбардировкой уводить людей вниз, а наверху оставлять по одному наблюдателю на поворот.