Константин Градов – Год Урожая 7 (страница 4)

— А проверять кто будет, Зинаида Фёдоровна?

— Я и буду, — сказала она без улыбки. — Вы обещаете — я учитываю. Бухгалтерия обещаний, Павел Васильевич, ничем не отличается от бухгалтерии денег. Только недостача по ней выходит дороже.

Первым вошёл Куликов — в том же полушубке, с той же шапкой в руках, но теперь с папкой. Где он добыл копию решения о закрытии пункта — спрашивать я не стал: у скотника, который знает цифры лучше зоотехника, свои каналы. В папке лежали бумаги: та самая копия, накладные на перевозку молока за январь, справка о надоях с подписью. Он разложил их передо мной в том порядке, в котором по ним надо было думать, — и сел напротив прямо, как садятся люди, которые пришли не просить, а сверять.

— Я так понимаю, Павел Васильевич: вопрос пойдёт через вашу комиссию. Так вот, чтобы вам было с чем идти.

— С этим — есть с чем. — Я просмотрел накладные: перерасход на перевозке выходил такой, что закрытие пункта съедало больше, чем экономило. Чья-то годовая премия за «упорядочение сети приёмки», оплаченная чужой соляркой. — В четверг комиссия. Внесу первым вопросом. Не обещаю решения в четверг — обещаю, что вопрос ляжет на стол с этими цифрами.

— Большего и не прошу. — Куликов собрал папку и у двери обернулся: — А тетрадка эта, в коридоре, — правильная тетрадка. По записи — оно надёжнее, чем по знакомству.

После него шли двое. Вдова Ситникова с дальнего конца — про дрова: положенную ей машину привезли сырой осиной, а сосед, который возит дрова исполкомовским, топит сухой берёзой. Она рассказывала это без жалобы, обстоятельно, как рассказывают рецепт, и от этой обстоятельности было только хуже. Тут решение было на один телефонный звонок в сельпо, и я его сделал при ней, не снимая её со стула: пусть слышит, какими словами это решается. Слова были простые: «Маше Ситниковой завтра берёзу, осину заберите на щепу, накладную мне на стол». Она ушла, поджав губы, — у старых людей благодарность часто похожа на обиду, потому что им стыдно, что пришлось просить.

И механизатор из Полынина, молодой, злой, по фамилии Грач — про общежитие в райцентре, где он стоит в очереди третий год, а очередь не движется, потому что список «уточняется». Я спросил, кто уточняет. Он назвал. Я спросил, сколько человек в списке перед ним. Он назвал и это — и добавил, что двое из них в общежитии давно не живут, а комнаты числятся. Этот вопрос на звонок не решался; я записал его в тетрадь вторым номером, после молокоприёмного, и честно сказал: до апреля. Грач усмехнулся — «до апреля все обещают», — но телефон правления с доски переписал. Злой и точный: из таких выходят либо лучшие бригадиры, либо самые трудные письма в инстанции. Я предпочёл бы первое и сделал в тетради пометку на полях.

Четвёртым в тетрадь лёг вопрос от двух доярок из Ивлева — они пришли вместе и говорили по очереди, дополняя друг друга, как читают одну роль на два голоса: автолавка перестала заезжать на их край села с ноября, потому что «маршрут пересмотрен», и за хлебом теперь три километра пешком. Пятым — дед с пасекой, которому сельсовет второй год не подписывал бумагу на омшаник, потому что в форме не было графы «омшаник». Шестым — просьба от школьного родительского комитета, переданная через Валентину ещё в среду: автобусная остановка у школы без навеса, дети ждут на ветру.

К полудню тетрадь держала шесть наказов. Я перечитал их и увидел, что из шести четыре упираются не в деньги, а в чьё-то «так решено» трёх-пятилетней давности, которое все боятся трогать. Депутатская работа на поверку оказывалась археологией: снимать слои чужих решений, под которыми похоронено что-то живое и работающее. Инструмент для этой археологии у меня теперь был — комиссия по четвергам, бланк депутатского запроса и тетрадь в коленкоре, по которой Зинаида Фёдоровна сведёт мою недостачу, если я начну обещать лишнего.

В Курск выехали в пятом часу. По субботней дороге машин было мало. Толик шёл ровно, под семьдесят. У переезда постояли три минуты: товарняк, цистерны, хвоста не видно. Мишка ждал у общежития, замёрзший, без шапки — шапку он считал пережитком, — и с порога потащил меня не в комнату, а в столовую на углу: «там хоть чаю дадут, бать».

Чай дали. В столовой пахло котлетами и хлоркой, по-субботнему пусто. За соседним столом двое студентов спорили о хоккее. Разговор у нас пошёл короткими очередями — его всегдашняя манера.

— Высшую сдал. Четыре. Преподаватель сказал — на пять знаю, но пишу как курица.

— Наследственное. Дед твой по матери так же писал.

— Про аспирантуру. Руководитель давит, мать, я знаю, рада будет. А я думаю. — Он крутил стакан по столу. — Автоматика учёта — это интересно, но это бумага. А мне руками хочется. На производство хочется.

— Тогда не решай в феврале то, что можно решить в июне. До диплома четыре месяца. Смотри в обе стороны.

— Логично. — Он отпил, поставил стакан и сказал без перехода, тем же тоном: — Да, слушай. Тут к нам на кафедру на неделе приходил один. Из области, сказали. Спрашивал у лаборантки про меня — кто такой, чей, как учится. Лаборантка решила, это к распределению. А я подумал — чего это к распределению за полтора года?

Стакан у меня в руке был горячий, и я подержал его чуть дольше, чем нужно.

— Как выглядел?

— Не видел. Лаборантка говорит — обыкновенный. С папкой. — Мишка пожал плечами. — Может, правда распределение. У нас половина курса уже под заявки ходит.

— Может, и распределение, — согласился я, и мы заговорили про диплом.

Перед прощанием он спросил про Катю — по своему обыкновению, без перехода:

— Катька в Воронеж навострилась? Мать писала.

— Собирается. Филфак. Экзамены в августе.

— Во даёт. — Он помолчал и вдруг сказал серьёзно, по-взрослому: — Дом-то пустеть будет, бать. Я в Курске, она в Воронеже. Вы там с матерью вдвоём как?

— Как все. Дом не пустеет, Мишка. Он становится больше.

— Это ты красиво завернул. — Он усмехнулся, но усмешка вышла тёплая. — Ладно. В июне приеду с дипломом — проверим, насколько больше.

Но на обратной дороге, в темноте, под ровный толиков ход, эти два факта легли у меня в голове рядом, как куликовские накладные. Характеристика, запрошенная не тем порядком. Человек с папкой, спросивший про сына. По отдельности — ничего. Рядом — почерк. Кто-то тихо собирал на меня досье обновлённого образца, и делал это так аккуратно, что три недели назад я бы не заметил.

Я перебрал в уме тех, кому это могло быть нужно. Выходило немного и невесело. Прокуратура работает запросами, а не людьми с папками. Обком, если бы хотел, спросил бы у меня самого — теперь можно, я в номенклатуре. Оставались те, кому положено не спрашивать, а собирать, — и те, кто уехал в Брянск, но бумаги отправлять не разучился. Гадать дальше было занятием пустым. Я отложил это, как откладывают письмо без обратного адреса: прочитано, запомнено, ответа не требует. Пока не требует.

У правления меня ждала записка, подсунутая под дверь кабинета. Зинаида Фёдоровна ушла в восемь, но успела принять звонок и записала его своим круглым бухгалтерским почерком, от которого любая новость выглядит проводкой:

«Звонили из приёмной обкома, 19:40. К комиссии Министерства с воскресенья присоединяется тов. Лысенко Г. П. Размещение не требуется. Просили передать: порядок работы комиссии не меняется».

Я перечитал записку дважды. Порядок работы комиссии не меняется — это была чистая правда. Менялся состав зрителей.

Я положил записку в рабочую папку, к министерскому уведомлению, и посидел минуту, прикидывая расстановку. Трое из министерства едут смотреть линию. Четвёртый из обкома едет смотреть, как смотрят первые трое. И где-то за всем этим, не входя в кадр, есть пятый — тот, чей человек ходит с папкой по курским кафедрам.

Дома Валентина ещё не спала — проверяла тетради на кухне, под жёлтой лампой, и по красным пометкам на полях было видно, что шестому «А» в понедельник предстоит тяжёлый разговор о деепричастиях.

— Мишка как?

— Нормально Мишка. Четвёрка по высшей, думает про аспирантуру, шапку не носит. Просил передать привет.

— Привет в феврале без шапки. — Она поставила точку в тетради с нажимом. — Весь в тебя: главное решает правильно, мелочи — как попало. Ужин на плите.

Я ел и смотрел, как она работает. В воскресенье к нам ехала комиссия с довеском из обкома, где-то заводилась тихая бумага с моей фамилией, а на кухне пахло гречкой, и красная ручка ходила по чужим ошибкам ровно, как сеялка. Это и была расстановка сил, в которой я собирался воевать дальше.

Воскресенье начиналось раньше, чем я планировал. Я был не против.

Глава 3

«Три дня»

Чёрная «Волга» и серый министерский «рафик» вошли в деревню в девять сорок. Кузьмичова оттепель запаздывала на сутки: дорогу от ворот до цеха Андрей с вечера посыпал песком, и песок держал. Я встречал у правления. Вышли четверо.

Трое были министерские. Старший — Севастьянов, лет шестидесяти, тяжёлое пальто, портфель с двумя замками. Второй — технолог, женщина в очках, фамилия Крамаренко. Третий — молодой, с фотоаппаратом в чехле, инспектор по реестру. Четвёртым из «Волги» вышел Лысенко. Молодой зам держался позади министерских, здоровался последним. Папки при нём не было. При нём был блокнот.

— Дорохов. — Севастьянов руку пожал коротко, по-рабочему. — Порядок такой: сегодня цех и производство. Завтра документы. Послезавтра — итоговая беседа и акт. Возражения?