Константин Градов – Год Урожая 7 (страница 3)

— Палваслич. Оттепель будет к середине недели. — Он сказал это с уверенностью сводки, только надёжнее. — Воробьи вон расчирикались. И дым у Антонины стелется.

— К комиссии, значит, развезёт дорогу.

— Развезёт — не развезёт, а песком посыпать от ворот до цеха надо сегодня, пока возится. — Кепка указала направление работ. — Я Андрею скажу. Городские люди на нашем льду ломкие.

К девяти у молочного цеха уже стояли двое городских — Артур в дублёнке нараспашку и Бэла в пальто с поднятым воротником, с портфелем, который она держала двумя руками, как держат ребёнка. Они приехали первым автобусом, не дожидаясь, пока я пришлю Толика, и это про степень готовности говорило больше любых слов.

— Дорохов. — Артур пожал руку коротко и сразу повернулся к цеху. — Идём так. Я — комиссия, человек чужой и вредный. Ты — хозяин. Бэла отвечает на вопросы. Антонина показывает. Начали.

И мы пошли. Артур умел быть чужим человеком убедительно: он останавливался там, где не останавливается свой, заглядывал за стеллажи, проводил пальцем по нижним полкам, куда не достаёт побелка, спрашивал не «как у вас тут», а «покажите журнал за четвёртое января». Журнал за четвёртое января нашёлся за восемь секунд — Бэла даже не стала смотреть на корешок, рука сама знала место.

— Температурный лист по третьему чану.

— Вот. Двенадцатое января, перепад на полтора градуса, причина указана: отключение по линии, сорок минут, продукт переведён во второй чан. Акт подписан.

— Кем подписан?

— Мной и Антониной Григорьевной. — Бэла отвечала ровно, только пальцы на портфеле каждый раз перехватывались заново. — Если нужен акт энергослужбы — он подшит отдельно, в папке происшествий.

Артур посмотрел на меня поверх её головы. Во взгляде было: учись, Дорохов, вот так готовятся люди, которые двадцать лет сдавали отчётность в торге.

В сыроварне он остановился у чанов и долго смотрел на градусники.

— Поверка когда была?

— В октябре. Клейма на месте, свидетельства подшиты. — Бэла открыла портфель, не дожидаясь следующего вопроса. — Вот график поверки на год вперёд. Февральская — двадцать шестого, после комиссии.

— А если спросят, почему после, а не до?

— Потому что по графику метрологической службы района, — сказала Бэла, — и график утверждён не нами. Копия утверждения — вот.

Артур хмыкнул. Хмыканье это я знал: так он в Москве принимал работу у поставщиков, когда придраться было не к чему, а признавать это вслух было против его правил.

В створе между сыроварней и творожным он устроил Антонине допрос про санобработку — кто, когда, чем, где записано. Антонина отвечала со сложенными под фартуком руками, всё короче и короче, и на пятом вопросе сказала:

— Артур Гургенович. Вы у меня в цеху третий час. Найдите грязь — тогда спрашивайте.

— Не нахожу, — признал Артур. — Это и подозрительно.

— Это не подозрительно. Это ферма, — отрезала Антонина, и допрос на этом кончился.

Споткнулись мы один раз, и не там, где ждали. У холодильной установки — новой, со станции переливания, добытой через три обмена, — не оказалось технического паспорта. То есть он был, но на прежнего владельца, и в графе «балансодержатель» стояла организация, которой установка уже полгода не принадлежала.

— Вот это вопрос, — сказал Артур, и чужого человека в его голосе стало меньше, а снабженца больше. — За такое не закрывают, но за такое цепляются. Если в комиссии будет человек, которому нужно зацепиться, — он зацепится здесь.

— До воскресенья два дня. Что делаем?

— Делаем правильно. Письмо балансодержателю, акт приёма-передачи задним числом не рисуем, — он поднял ладонь, упреждая, хотя я молчал, — а кладём сверху объяснительную с датами и подписями: установка получена тогда-то, переоформление запрошено тогда-то, ответ ожидается. Бумага, которая честно говорит «мы знаем про эту дыру и вот что делаем», сильнее красивой бумаги без дыры.

Бэла уже записывала. Антонина стояла рядом, сложив руки под фартуком, и по её лицу было видно, что про нижние полки и побелку она Артуру ещё припомнит — но потом, после воскресенья.

Обедали у нас дома. Валентина накрыла в большой комнате, и за столом Артур, дождавшись чая, заговорил о другом:

— Дорохов, два слова про деньги. Мы с Бэлой берём ту квартиру на Кирова. Хозяева согласились до конца года. Шесть тысяч у нас есть, четыре будут к декабрю с артели. Тысячу, как договаривались, я возьму у тебя в долг, без процентов, верну к Новому году. Расписку напишу сейчас.

— Расписку напишешь Зинаиде Фёдоровне, она это любит. — Я отодвинул стакан. — Деньги возьмёшь во вторник, после комиссии. Не из суеверия. Просто во вторник они тебе будут нужнее.

— Логику понял, — сказал Артур таким тоном, что стало ясно: суеверие он оценил тоже.

После обеда мы втроём — я, Бэла и Зинаида Фёдоровна — сочиняли письмо балансодержателю холодильной установки. Письмо на полстраницы рождалось час, потому что Зинаида Фёдоровна браковала формулировки одну за другой.

— «Просим ускорить» нельзя. Ускорить — значит признать, что затянули они, а виноватыми сделают нас. Пишем: «просим сообщить о ходе переоформления».

— А если они вообще не отвечают с декабря?

— Тогда вторым абзацем: «направляем повторно, копия — в адрес вышестоящей организации». — Она занесла ручку. — Копию, конечно, пока никуда не направляем. Но пусть знают, что направим.

Бэла смотрела на неё с уважением ученицы, хотя сама могла бы преподавать такие письма. К четырём у нас был готов конверт, объяснительная с датами в трёх экземплярах и опись папки происшествий. Бумажная оборона цеха стала глубже на один окоп.

— Воскресенье встречаем спокойно, — подвела Бэла итог и впервые за день поставила портфель на пол.

Нина Степановна ждала меня в парткабинете в четыре, как договорились, и я, войдя, в который раз подумал, что эта маленькая комната с двумя столами и одним окном на школьную сторону улицы устроена как продолжение её характера — ничего лишнего, всё по делу, и даже фикус на подоконнике стоит так, словно прошёл собеседование. Всю стену напротив окна занимает стенд, который она перебирает к каждой дате сама, никому не доверяя ни кнопок, ни компоновки, и сейчас на стенде висели материалы январского пленума, аккуратно подчёркнутые синим карандашом в тех местах, которые она считала главными для нашей деревенской жизни.

Она разлила чай из своего термоса — у неё в парткабинете нет чайника, она считает чайник на рабочем месте распущенностью, но термос с собой носит, и в этом противоречии вся Нина Степановна, — и какое-то время мы просто пили чай, потому что у неё так положено: сначала человек согревается, потом разговаривает.

— Спасибо, что нашли время на неделе. — Она указала мне на стул и села напротив, прямая, как на собрании. — Разговор не протокольный, но я хотела, чтобы он состоялся в этих стенах, а не в коридоре.

Я ждал. Торопить Нину — всё равно что дёргать озимые: быстрее не взойдут, только землю испортишь.

— Во вторник мне звонили из райкома. — Она выровняла стопку бумаг на столе, хотя стопка была ровная. — Запросили характеристику на вас. Формулировка: обновление учётных данных в связи с избранием. Бланк обычный, порядок обычный. Я такие характеристики писала на людей тридцать лет.

— Но.

— Но обновление учётных данных делается в течение месяца после избрания, а прошло три недели, и запросили не через инструктора, как всегда, а звонком заведующего орготделом. Лично. — Она подняла на меня глаза. — Я написала так, как пишу всегда: по совести и по делу. Отправила вчера. А сегодня решила, что вы должны знать, каким порядком её запросили.

За окном парткабинета прошёл трактор, и стёкла отозвались мелкой дрожью, которая долго ещё жила в подстаканнике на её столе тонким стеклянным звоном. Я смотрел на стенд с подчёркнутыми синим строчками о гласности и думал о том, что Нина Степановна за тридцать лет партийной работы выучилась слышать аппарат так, как Кузьмич слышит землю, — не по словам, которые всегда одинаковые, а по порядку слов, по тому, кто звонит, в какой день недели и почему лично, — и что эта её наука сейчас работала на меня, хотя никто её об этом не просил и попросить не мог.

— Что в этом во всём вас насторожило сильнее всего?

— То, что мне было велено не беспокоить вас этим запросом. — Она сказала это спокойно, и только пальцы её сцепились на столе плотнее. — Я тридцать лет выполняю то, что мне велят, Павел Васильевич. И первый раз за тридцать лет считаю правильным не выполнить.

Мы помолчали. Потом я поблагодарил её — без лишних слов, она их не любит, — и попросил об одном: если будет второй запрос, любой формы, — знать в тот же день. Она наклонила голову, что означало у неё больше, чем любая подпись.

В правление я шёл через двор медленнее обычного. Характеристика — бумага маленькая. Маленькие бумаги ходят первыми.

Субботний приём я назначил с девяти, и к девяти в коридоре правления сидели уже пятеро. Откуда они узнали — отдельный вопрос: объявление мы дали только в четверг, в «Заре», три строки внизу полосы. Но деревенский телеграф работает быстрее областной печати: Лиза сказала в магазине, магазин сказал автобусу, автобус развёз по сёлам.

Зинаида Фёдоровна подготовилась к приёму, как готовятся к ревизии. Завела отдельную тетрадь — толстую, в коленкоре, с надписью «Приём избирателей» по наклеенной полоске — и объяснила мне порядок, который сама же и установила: запись по очереди, на каждого — разворот, слева суть вопроса, справа — что сделано и когда проверить.