Константин Градов – Год урожая 4 (страница 52)

— Алексей Петрович. Дорохов.

— Слушаю, Павел Васильевич.

— Алексей Петрович, я посылаю доклад через Стрельникова. Итоги года. Я хотел бы, чтобы вы тоже прочитали — до того, как Стрельников отправит. На случай, если есть что добавить по цифрам.

Пауза. Короткая.

— Павел Васильевич, я уже видел доклад. Валерий Иванович дал мне черновик в пятницу, спрашивал — подтверждаю ли цифры. Я подтвердил. Цифры все — мои же данные, из инспекций.

— Хорошо.

— И ещё, Павел Васильевич. Если вас интересует моё мнение — доклад отличный. Один из лучших, которые проходили через наш отдел. Я не кривлю душой. Я видел десятки докладов, большинство — пустые. Ваш — нет.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Пал Васильевич, — вдруг сказал он (и «Пал Васильевич» — без отчества на «Алексеевич», просто сокращённо, как у Кузьмича, как у деда Никиты — впервые от Дымова), — будьте осторожны. Сейчас всё меняется. В обкоме — нервно. Валерий Иванович — меняется тоже, я замечаю. Хорошо, что ваш доклад уйдёт. Но — и после него, берегите нервы.

— Понял. Берегу.

Положил трубку.

Дымов — последний из тех, кто сказал мне «берегите себя» за три месяца. До него — Стрельников (своим приглашением на ужин), Михаил Сергеевич в квартире Левина, теперь — Дымов. Три человека из разных слоёв системы. И все они чувствовали одно: воздух давит. Что-то идёт. Кто-то падёт. Кто-то поднимется. И «береги себя» — это пока единственный совет, который можно дать вслух.

Седьмое февраля. Вторник. Утром Стрельников позвонил ещё раз.

— Дорохов. Доклад ушёл в Москву. В отдел сельского хозяйства ЦК. Сопроводительное письмо моё. Подписал вчера. С пометкой «в порядке рассмотрения для возможного обобщения опыта».

— Хорошо, Валерий Иванович.

— Ждём реакции. Если прочтут — будет ответ. Если не прочтут — тоже ответ, только в виде молчания. Посмотрим.

— Посмотрим.

Он помолчал. Потом, неожиданно:

— Дорохов. Спасибо.

Первое «спасибо» от Стрельникова за всё время знакомства. Не «хорошо», не «успешно», не «принято». «Спасибо.»

— Не за что, Валерий Иванович.

— Есть за что. Доклад — сильный. Не только из-за цифр. Из-за аккуратности.

Щелчок. Положил.

Я сидел. Думал.

Стрельников благодарил. Стрельников впервые за год с лишним сказал «спасибо». Не от хорошей жизни. От тревоги. От понимания, что эта неделя, может быть, — последняя, когда он ещё полномочен и силён. Что дальше — туман. И мой доклад — его последний шанс закрепиться до этого тумана.

Я сделал то, что мог. Больше — невозможно.

Вечером — я не пошёл домой. Сидел в правлении до десяти. Не потому что работы было. Работу я закрыл. Доклад ушёл, документы в сейфе, всё готово. Просто — не мог оторваться от мысли, которая не давала покоя.

Девятое февраля. Послезавтра.

Я знал дату. Знал час (утром, около четырёх; объявят в официальных СМИ позже, в середине дня, но телеграмма в обком придёт раньше). Знал, кто позвонит мне первым (Сухоруков, потому что у Сухорукова такой рефлекс — звонить при любом ЧП «председателю ордена»). Знал, что скажет Нина («Павел Васильевич, опять…»). Знал, что скажет Валентина («Паш, кто теперь?»). Знал, что ответить на всё.

Знал — и это было тяжёлое знание. Потому что ожидание смерти, даже когда она касается человека, которого ты никогда не видел лично (Андропов был для меня функцией, а не человеком), — тяжёлое. Ты не можешь позвать врача. Не можешь предупредить. Не можешь отсрочить. Ты просто знаешь. И ждёшь.

А пока ждёшь — работаешь. Обычная жизнь. Обычные дела. Обычные совещания, звонки, ведомости. Снаружи ничего не меняется. Внутри — счётчик идёт на ноль.

Тридцать восемь дней назад я начал считать.

Сегодня — второй день до.

Я встал, надел тулуп, выключил лампу, вышел из правления. Мороз отпустил после последней недели, было минус шестнадцать — уже не мороз, а обычная зима. Снег поскрипывал под валенками. Звёзды стояли неподвижно, как всегда, когда в деревне ночь и нет облаков.

Дома Валентина ждала, Катя спала, Мишка уехал обратно в Курск два дня назад (каникулы кончились), и дом ощущался немного пустее, чем две недели назад.

— Паш, — Валентина посмотрела, когда я вошёл. — Ты устал.

— Очень, Валь.

— Поспи. Ужин грею.

Я сел. Она поставила тарелку. Ели молча. Валентина не спрашивала, я не рассказывал. Есть вещи, которые не объясняют — только несут. Несут — и всё.

Во сне я ворочался. Снился Андропов. Не тот, который на плакатах и в телевизоре, а другой — старый, усталый, в больничной палате, с аппаратом гемодиализа рядом, с трубкой в вене. Я смотрел на него во сне, и он смотрел на меня, и оба мы знали: осталось два дня.

Проснулся в шесть. Сегодня — восьмое февраля.

Завтра — девятое.

Глава 24

Я проснулся в четыре часа утра.

Не от будильника (будильник у меня на шесть, я встаю раньше всех в доме). Не от холода (в доме ровно двадцать градусов, печка теплится, газ работает). Не от шума (девятое февраля, четыре утра, деревня спит, тишина безупречная). Проснулся сам, от внутреннего толчка, как человек, который сам себе задал будильник в голове, и этот будильник отработал без ошибки.

Сел на кровати. Посмотрел на часы — электрические «Слава», циферблат светится зелёным, показывает четыре ноль-две.

В этот момент, может быть минутой раньше, может быть минутой позже, в Центральной клинической больнице в Москве, в палате номер… я не знал номер, но в какой-то палате, Юрий Владимирович Андропов перестал дышать. Шестнадцать месяцев генсека, пятнадцать лет во главе КГБ, семь десятилетий жизни — всё завершилось. И в России, на территории одной шестой части суши, официально пока никто этого не знал. Информация уже пошла: врачи в ЦКБ — первые, дежурный по Кремлю — второй, секретари ЦК — третьи. Через час об этом будет знать весь политический класс страны. Через три часа — телеграммы пойдут в обкомы. К середине дня — в официальные СМИ. Потом — в народ. К вечеру — вся страна.

А пока — четыре ноль-две. Я сижу на кровати в курской деревне, и только я знаю. Бред, конечно. Не «только я». Узкий круг кремлёвских врачей и помощников знает тоже. Но я — тринадцатый знающий, который не должен знать, потому что я в семистах километрах и у меня нет ни радио, ни телефона, ни доступа к закрытой информации. Я знаю, потому что помню.

Лёг обратно. Закрыл глаза. Не заснул. Лежал и думал. Не об Андропове (о нём я передумал за последние пять лет всё, что мог), а о том, что меня ждёт в ближайшие часы. План был готов. Оставалось его выполнить.

В шесть встал. Умылся. Позавтракал (овсяная каша, молоко, хлеб с маслом, рассветовским). Валентина ещё спала: она вставала в полседьмого, к приходу Кати в школу. Катя тоже спала: на кухне она появится в семь. Я съел кашу молча, вымыл тарелку, надел тулуп и вышел.

Мороз минус восемнадцать. Терпимо. Деревня начинала просыпаться: окна кое-где горели, пара человек ходили по воду, где-то выла собака. Обычное утро.

В правлении я был в шесть двадцать. Люся пришла через пятнадцать минут (она всегда приходила в полседьмого), начала растапливать печку. Я включил радио — настольное, старое, «Альпинист», ламповое. Оно грелось две минуты, потом из динамика полилась утренняя программа «Маяка»: музыка, погода, новости. Новости стандартные, про достижения труда, про надои, про международную обстановку. Ни слова о главном.

Я знал: официальное сообщение выйдет позже. В десять, может быть в одиннадцать утра. До этого момента радио будет работать, как будто ничего не случилось. Это был порядок, который я знал ещё со школы в своей прошлой жизни: при смене власти в Кремле сначала тишина, потом организованное сообщение. Пауза нужна, чтобы сверстать план преемственности. Чтобы решить, кто председатель похоронной комиссии (это первый знак нового генсека; кого назначат главой комиссии, тот и возьмёт власть). Чтобы напечатать некрологи. Чтобы согласовать с союзниками.

Люся разлила чай, я пил, смотрел в окно. Снег лежал ровным полотном, только тропинки к правлению и по улице протоптаны. Светало медленно. Февраль, самое тёмное утро.

В восемь пришла Зинаида Фёдоровна. Как всегда. Села за свой стол, раскрыла ведомости. Я зашёл к ней на минуту, проверил, не нужно ли что-то по документам. Ничего не нужно. Всё сделано ещё в пятницу.

В восемь тридцать зашёл Кузьмич. Без предисловий — рабочий визит, сводки по бригаде, «Палваслич, топливо на ферму завозить сегодня или завтра?». Завтра, Кузьмич. Сегодня занято. «Понял.» Ушёл.

В девять тридцать зашла Нина. Тоже без предисловий: план партсобрания на пятнадцатое. Я посмотрел, согласовал. Нина задержалась у стола, посмотрела на меня.

— Павел Васильевич, вы бледный сегодня. Не заболели?

— Не выспался. К пяти проснулся, не заснул.

— Поспите после обеда.

— Если получится.

Нина ушла.

В десять пять прозвучало.

Радио работало фоном, на негромкой громкости. Играла «Варяг» — старинный марш моряков, серьёзный, тяжёлый. Вдруг обрыв. Пустая минута тишины в эфире. Потом голос диктора, не утренний, а другой, низкий, знакомый:

«Внимание. Передаём важное сообщение. Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР с глубоким прискорбием сообщают советскому народу, что девятого февраля тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, в четыре часа пятьдесят минут утра, после тяжёлой продолжительной болезни на семидесятом году жизни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, товарищ Юрий Владимирович Андропов…»