Константин Градов – Год урожая 4 (страница 10)

Мишка — за столом, в свитере (том самом, вязаном, валентинином), волосы — короче, чем дома (институт дисциплинирует, или — девочки появились, или — просто подстригся, не уточняю). Плечи — шире. Метр семьдесят девять — вырос, или просто расправился? На подбородке — тень: то ли первые усы, то ли лень бриться. Канифольные пятна на пальцах — вечные.

— Бать! — вскочил. — Ты чего — без предупреждения?

— Был в области. Заехал.

— Клёво! Заходи, садись, только — вот, стул один нормальный, остальные — качаются.

Я сел. На «нормальный» стул, который тоже качался — но терпимо. Огляделся. Трое соседей — отсутствовали (лекции, видимо). На одной кровати — учебник по высшей математике, раскрытый, лицом вниз (студенческий метод хранения закладки — неизменный во всех эпохах). На другой — свитер, скомканный, и кроссовки (советские, «Адидас» — поддельный, но — гордость). На стене у третьей кровати — расписание экзаменов, написанное от руки, и — фотография девушки (блондинка, улыбается).

— Это — Димки, — перехватил мой взгляд Мишка. — Девушка. Ленка из педагогического. Он — того, влюбился.

— А ты?

— Я? — Мишка покраснел. — Не-е, бать. Мне — некогда. Лаба, сессия, проект…

Покраснел. Значит — есть. Но — не расскажет. Восемнадцать лет — возраст, когда отцу не рассказывают. Нормально. Переживём.

— Ну, показывай, — я кивнул на стол. — Чем живёшь.

Мишка — загорелся. В буквальном смысле: глаза — засветились, как лампочки на его же платах. Схватил паяльник, ткнул в плату:

— Бать, тут — зашибись! Лаборатория — на втором этаже, оборудование — нормальное, не то что у нас в кружке. Осциллограф — С1–65, бать, настоящий! Я первый раз увидел — чуть не заплакал. И генератор — Г3–109. И паяльники — нормальные, с регулировкой!

Он тараторил — быстро, захлёбываясь, перескакивая с одного на другое, как белка по веткам. Осциллограф, генератор, лабораторные работы, «препод по ТОЭ — зверь, но умный», «лаба по физике — три часа, зато — интересно», «у Серёги с соседнего потока — приёмник самодельный, КВ, ловит Би-Би-Си, только тихо, бать, а то — сам понимаешь».

Я слушал. Улыбался. И — тревожился.

Потому что Мишка — счастлив. Вот прямо сейчас, в этой комнате четыре на пять, с качающимся стулом, с таблицей Менделеева на стенке и поддельным «Адидасом» у кровати — Мишка счастлив. Он нашёл своё место. Свой мир. Свой масштаб. Деревня — осталась позади: не забытая, не отвергнутая, но — маленькая. Мишка вырос из Рассветова, как вырастают из детской одежды — не потому что плохая, а потому что — тесно.

И я — гордился. И — боялся. Потому что знал: этот мир — институт, лаборатория, осциллограф С1–65 — через десять лет перевернётся. Факультет радиоэлектроники в 1993-м — это преподаватели, которые не получают зарплату, студенты, которые торгуют на рынке, и оборудование, которое продают на металлолом. Мишка — к этому не готов. Никто — не готов.

Но я — готовлю.

— Миш, — я дождался паузы (между «осциллографом» и «генератором»). — Скажи — у вас английский есть?

— Не-а. Немецкий. В программе — немецкий.

— А английский — можно? Факультативом? Кружок?

Мишка посмотрел — с недоумением. Он знал: бать просто так не спрашивает. За каждым вопросом — причина. Иногда — очевидная, иногда — нет. Этот раз — «нет».

— Бать, зачем? Немецкий — нормально. Техническая литература — на немецком есть, препод говорит — Сименс, Бош, вся электроника…

— Миш, — я наклонился. — Послушай. Поверь мне. Пожалуйста. Учи английский. Серьёзно. Найди — репетитора, кружок, курсы, самоучитель — что угодно. Но — учи. И ещё — программирование.

— Программирование? — он нахмурился. — У нас — радиоэлектроника, бать. Схемы, платы, аналоговая техника. Программирование — это на вычислительном факультете, там — ЭВМ, перфокарты…

— Не перфокарты. Персональные компьютеры.

Тишина. Мишка смотрел на меня — как на человека, который сказал что-то на незнакомом языке. «Персональные компьютеры» в 1983-м — термин, который знают человек двести в стране. Может быть — пятьсот. IBM PC вышел два года назад — в Америке. Здесь, в Курске, в общежитии политехнического, «персональный компьютер» — фантастика. Жюль Верн. Марс.

— Бать, — Мишка сказал осторожно. — Ты это… серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— А — зачем? Я же — радиоинженер буду. Платы, приёмники, передатчики. При чём тут компьютеры?

И вот — момент. Момент, который я ненавижу. Потому что — не могу объяснить. Не имею права. Не скажешь: «Миш, через десять лет персональные компьютеры изменят мир. Через пятнадцать — интернет соединит планету. Через двадцать — в кармане у каждого будет телефон мощнее, чем все ЭВМ Советского Союза вместе взятые. Радиоэлектроника не умрёт — она станет частью чего-то большего. И те, кто умеет и паять, и программировать — будут на вес золота. А те, кто только паяет — будут чинить телевизоры за копейки.»

Не скажешь. Потому что — если скажешь — сумасшедший. Или — шпион. Или — хуже.

— Миш, — я положил руку ему на плечо. — Я не могу объяснить — почему. Но — поверь. Ты мне — когда-нибудь не верил?

Мишка задумался. Серьёзно, по-взрослому. Вспоминал.

— Ну… когда ты сказал, что в институт надо, а не в армию — я не верил. Думал — зассал за меня, — он осёкся. — Ну, то есть — испугался. А потом — Колька ушёл. И Витька. И — ты оказался прав.

Колька Марков. В Афганистане. Жив — последнее письмо было в январе. «Всё нормально, тётя Валя, кормят хорошо, служу», — и между строк — ничего, потому что военная цензура. Витька Самохин — тоже уйдёт. Через полгода — «груз 200». Но этого Мишка ещё не знает. И — пусть не знает как можно дольше.

— Вот, — сказал я. — Верь. Английский и программирование. Не вместо — в дополнение. Радиоэлектроника — основа. Но — добавь. Найди возможность.

— Ладно, бать, — Мишка кивнул. Не с энтузиазмом — с доверием. Тем самым, которое — дороже любого энтузиазма. — Попробую. У нас в библиотеке — есть самоучитель английского. «Бонк», кажется. И — на вычислительном факультете, говорят, машинный зал по вечерам — свободный. Может, пустят.

— Пустят. Если попросишь нормально — пустят.

Он улыбнулся. Мишкина улыбка — широкая, лёхкинская (от деда, видимо — Дорохов-старший, которого я никогда не видел, но чьи гены — вот они, в этой улыбке). Улыбка — не младенческая, не детская. Взрослая. Восемнадцатилетняя. Улыбка человека, который вырос — и которого я вырастил. Ну, отчасти. Пять лет из восемнадцати. Но — главные пять лет, потому что именно в эти пять — решалось: армия или институт, Афганистан или общежитие, цинковый гроб или паяльник.

Паяльник — победил. И за это — я готов выслушать про осциллограф С1–65 ещё двадцать раз.

— Бать, а ты чего в Курск-то приехал? — Мишка разливал чай (кипятильник — в стакане, чай — индийский, пачка со слоном, сахар — кусковой, наколотый). — По делам?

— В обкоме был. Отчёт.

— В обкоме? — глаза — круглые. — Бать, ты же — председатель. Тебя чё, в обком вызывают?

— Не вызывают. Приглашают, — я отпил чай. Горячий, крепкий, студенческий — три заварки из одного пакетика. — У нас — эксперимент. Хозрасчёт. Обком курирует.

— Хозрасчёт? — Мишка сморщился. — Это же — экономика? Скучно.

— Скучно — это когда денег нет. А когда считаешь — когда есть.

— Ну, бать, — Мишка рассмеялся. — Ты всегда — со своими приколами. Ладно, расскажи — как там? Дома? Мамка как? Катька?

— Мама — нормально. Школа. Директорствует. Катя — стихи пишет. Отличница.

— А Генка? — Мишка спросил. — Он мне писал — говорит, в армию хочет. Это — правда?

Генка Сальников. Друг Мишки. Деревенский, рассветовский. Тот самый, с которым — радиоузел, кружок, усилитель. Двадцать лет — взрослый, по советским меркам. Армия — логичный шаг для тех, кто не поступил.

— Генка — решил сам, — сказал я осторожно. — Взрослый. Его выбор.

— Бать, но ты же… — Мишка запнулся. — Ты ж меня — не пустил. А Генку — пускаешь?

— Генка — не мой сын.

Повисло. Мишка — смотрел, и я видел: он понимает. Не головой — чем-то глубже. Что я — спасал. Что армия — не просто «два года отдать Родине». Что Колька, Витька, Генка — каждый из них рискует попасть туда, откуда возвращаются не все. И что я — знал это. Заранее.

— Бать, — Мишка тихо. — Ты — чего-то боишься?

— Всегда, — сказал я. — За тебя — всегда.

Мишка отвёл глаза. Восемнадцать лет — возраст, когда отцовский страх раздражает. Когда хочется сказать: «Бать, отстань, я — взрослый, сам разберусь.» Но — не сказал. Промолчал. Принял. Потому что — Колька Марков. Потому что — за пять лет Мишка научился одному: когда бать боится — он боится не за себя. За других. И это — не слабость. Это — ответственность.

— Ладно, — он хлопнул по столу. — Хватит грустить. Пошли — покажу лабораторию. Там — бать, ты не поверишь — ЭВМ стоит! Здоровая такая, шкаф! «Электроника Д3–28»! Мигает! И ленту печатает!

Я улыбнулся.

— Пошли.

Лаборатория — на втором этаже учебного корпуса. Комната — большая, светлая. Столы — с приборами, которые для Мишки — чудо, а для меня — музейные экспонаты. Осциллограф С1–65 — зелёный экран, ручки — бакелитовые, следы от паяльника на корпусе (студенты — не церемонятся). Генератор Г3–109 — блок с кнопками, тяжёлый, советский. Стенды для лабораторных работ — с разводкой проводов, клеммами, предохранителями.

И — в углу — «Электроника Д3–28». Персональная ЭВМ, советская, образца восемьдесят первого года. Экран — маленький, зелёный. Клавиатура — огромная. Системный блок — размером с тумбочку. В 2024-м — музей. В 1983-м — передний край технического прогресса.