Константин Градов – Год урожая 3 (страница 42)

Зинаида Фёдоровна пришла через десять минут — со счётами (разумеется), с папкой (разумеется), с выражением лица, которое означало: «Если кто-то сомневается в моих цифрах — пусть считает сам».

Нина — через пятнадцать. С блокнотом. С ручкой за ухом. С тем самым взглядом — внимательным, оценивающим, — который я знал четыре года и к которому привык, как привыкают к погоде: не контролируешь, но учитываешь.

— Товарищи, — сказал я, закрыв дверь (Люся — за дверью; слышала — наверняка, но — формальность соблюдена), — Фетисов. Областная программа «контроль качества». Проверка — в ноябре. Цели: переработка, подряд, шабашники. Фактически — мы.

Нина — кивнула. Без удивления. Нина удивлялась редко: за тридцать лет в партийной системе она видела достаточно фетисовых, чтобы не удивляться.

— Документация по молочному цеху, — продолжил я. — Нина Степановна, вы проверяли?

— Проверяла. В июле. Всё — чисто. Протокол правления, решение о создании подсобного производства, акт санитарной проверки, виза парторга. Всё — на месте. Всё — с датами, с подписями. Ни одной щели.

— Зинаида Фёдоровна?

— Финансовые документы по молочному цеху — в порядке, — сказала Зинаида Фёдоровна с обидой в голосе, словно вопрос был — личным оскорблением. — Каждая копейка — учтена. Каждая накладная — подписана. Четыре раза пересчитано. Точка.

— Колбасный цех.

Тишина. Короткая — но достаточная, чтобы я понял: вот оно. Щель.

Нина — первая:

— По колбасному цеху — в июле я проверяла. Основные документы — на месте: решение правления, акт о создании подсобного мясоперерабатывающего производства, санитарное заключение. Но… — пауза, — один акт приёмки оборудования — без подписи приёмочной комиссии. Я тогда сказала Лёхе — подписать. Не знаю, подписал ли.

Один акт — без подписи. Мелочь? В нормальной ситуации — да. Мелочь, которую можно закрыть за пять минут: подпись, дата, печать. Но в руках Фетисова — это не мелочь. Это — зацепка. «Оборудование принято без надлежащего оформления» → «Подсобное производство функционирует с нарушением порядка ввода в эксплуатацию» → «Продукция реализуется без полного комплекта разрешительных документов» → акт проверки → служебное расследование → выговор → снятие. Цепочка, которая начинается с одной подписи и заканчивается — должностью.

— Зинаида Фёдоровна? — повторил я.

Зинаида Фёдоровна достала папку. Раскрыла. Перебрала документы — быстро, профессионально, с точностью архивариуса.

— Накладная на оборудование — есть, — говорила она, водя пальцем по строчкам. — Акт списания с Минского комбината — есть. Транспортная накладная — есть. Акт приёмки… — пауза, — … акт приёмки — есть. Но — дата. Дата, Павел Васильевич, — двенадцатое июня. А оборудование поступило — десятого. Разница — два дня. В акте — двенадцатое, в транспортной накладной — десятое. Расхождение.

Расхождение в два дня. Два дня. В «ЮгАгро» — никто бы не заметил. В советской бюрократии — заметят. Потому что расхождение дат в приёмочных документах — это «несоответствие», а «несоответствие» — это «нарушение», а «нарушение» — см. цепочку выше.

— И ещё, — добавила Зинаида Фёдоровна (голос — тише, что для неё означало: сейчас будет неприятное), — расходная накладная на мясо для первой партии колбасы. Мясо закуплено у населения — тридцать килограммов. Накладная — есть. Но — нет акта ветеринарной экспертизы.

— Семёныч? — спросил я.

— Семёныч — осматривал. Я знаю — осматривал. Но — акт не подписал. Забыл. Или — не успел. Мясо пустили в производство без ветеринарного акта.

Два документа. Один — с расхождением дат. Второй — без ветеринарной подписи. Два — из, может быть, двухсот. Один процент. Ничтожный. Но — ровно тот один процент, за который Фетисов — заплатил бы год тишины.

— Исправить, — сказал я. — Сегодня. Всё.

— Дату в акте приёмки — исправить нельзя, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Документ — подписан. Исправление — подчистка. Подчистка — хуже, чем расхождение.

Она была права. Исправить подписанный документ — нельзя. Это — подчистка, фальсификация, уголовная статья. Хуже, чем расхождение в два дня. Значит — другой путь.

— Составить дополнительный акт, — сказал я. — «Акт уточнения даты приёмки оборудования». Основание: транспортная задержка, оборудование осмотрено десятого, акт оформлен двенадцатого по факту завершения проверки комплектности. Подпись — Лёха, Василий Степанович (он оборудование проверял), моя. Дата — сегодняшняя. Задним числом — ничего. Уточнение — в текущую дату.

Зинаида Фёдоровна посмотрела на меня. На её лице — профессиональное одобрение: решение чистое, законное, не подкопаешься. Дополнительный акт — стандартная практика, когда обнаружено расхождение. Не подчистка — исправление. Разница — юридическая.

— Сделаю, — сказала она. — Сегодня.

— Ветеринарный акт — Семёныч, — продолжил я. — Нина Степановна, найдите его. Пусть подпишет акт ветеринарной экспертизы мяса — задним числом, июнь. Он осматривал — факт. Акт — формальность, которую забыли оформить. Подпишет — и формальность закрыта.

Нина — кивнула. Без вопросов: задним числом оформлять ветеринарные акты — не преступление, а — бытовая реальность. Семёныч осматривал мясо, это — факт. Акт — бумага, которая этот факт фиксирует. Бумага — опоздала. Теперь — не опоздает.

— И проверьте — всё остальное, — сказал я. — Каждый документ. Каждую подпись. Каждую дату. По молочному, по колбасному, по подряду, по шабашникам. Всё. Сегодня — и завтра. К пятнице — чтобы ни одной щели. Ни одной.

Зинаида Фёдоровна — встала. Счёты — под мышку, папка — в руку. Лицо — решительное, как перед боем. Профессиональная гордость — задета: не потому что ошиблась (ошибся Лёха, не она), а потому что в её бухгалтерии нашлась щель. Этого — не должно было быть. И — больше не будет.

— К пятнице — будет чисто, Павел Васильевич, — сказала она. — Я — гарантирую.

Нина — задержалась. На секунду. Посмотрела на меня.

— Павел Васильевич, — сказала она тихо, — Фетисов — не главная проблема. Фетисов — симптом. Проблема — в том, что мы выросли. Выросли — быстро. Молочный цех, колбасный, подсолнечник, газификация, делегации, «Сельская жизнь». Три года назад — маленький колхоз, который никого не интересовал. Теперь — витрина. Витрину — всегда проверяют.

— Знаю, — сказал я.

— Знаете. — Она кивнула. — Я — рядом.

И вышла. Тихо, аккуратно, по-нинински.

Зинаида Фёдоровна работала две ночи.

Не потому что было много работы — потому что пересчитывала. Пять раз (не четыре, как обычно, — пять: новый рекорд зинаидофёдоровнинской тщательности). Каждый документ — на свет: есть ли подпись? есть ли дата? совпадают ли даты? есть ли печать? Каждая накладная — сверена с реестром. Каждый акт — с протоколом. Каждая цифра — с бухгалтерской ведомостью.

Дополнительный акт по оборудованию — составлен, подписан мной, Лёхой и Василием Степановичем. Чистый, законный, безупречный. Расхождение дат — объяснено и задокументировано.

Ветеринарный акт — Семёныч подписал в тот же вечер. Без вопросов: «Осматривал? Осматривал. Мясо здоровое? Здоровое. Акт — вот, подписываю.» Семёныч — человек простой в хорошем смысле: если факт — есть, подпись — даст. Без юридических мук совести, которые были бы уместны в суде и совершенно неуместны на ферме.

Лёхе — я сказал отдельно:

— Лёха. Акт приёмки — без подписи комиссии. Это — твоя зона. Почему?

Лёха — покраснел (привычка, которая за четыре года так и не ушла: Лёха краснел при каждом замечании, как школьник у доски). Но — ответил прямо:

— Забыл, Павел Васильевич. Оборудование приехало, Антонина — торопила, Василий Степанович — монтировал. Я — принял, записал в реестр, а комиссию — не собрал. Забыл.

— Лёха, — сказал я, — забывать — нельзя. Не потому что я — строгий. Потому что Фетисов — не забывает. Фетисов — ищет именно такие «забыл». Одна подпись — и у нас проблема. Понял?

— Понял, Павел Васильевич. Больше — не повторится.

— Верю. Но — проверю.

Лёха кивнул. Ушёл. Не обиженный — виноватый. И — это правильно: вина без обиды — конструктивна. Лёха — больше не забудет. Потому что теперь знает — цену забывчивости.

К пятнице — Зинаида Фёдоровна положила мне на стол папку. Толстую, прошитую, с описью на первой странице (каллиграфическим почерком — Зинаида Фёдоровна не признавала пишущую машинку для внутренних документов: «Машинка — для района, для области. Для себя — рука.»).

— Всё, — сказала она. — Каждый документ. Каждая подпись. Каждая дата. Пять раз пересчитано. — Пауза. — Шесть.

Шесть. Новый рекорд.

— Зинаида Фёдоровна, — сказал я, — вы — скала. На которой стоит «Рассвет».

Она — не покраснела (это было бы слишком по-лёхински). Она — поправила очки (жест, за которым — удовлетворение, аккуратно спрятанное за профессиональной сдержанностью).

— Скала — это земля, Павел Васильевич, — сказала она. — А я — бухгалтер. Бухгалтер — считает. Считает — правильно. Точка.

Точка. Зинаидофёдоровнинская точка. После которой — обсуждение закрыто.

Корытину я позвонил в пятницу вечером.

Не потому что документы были не в порядке (были — в порядке, после шестикратной проверки Зинаиды Фёдоровны). Потому что Фетисов — не остановится. Фетисов — бюрократ, а бюрократ, который не нашёл нарушения, — ищет дальше. Не нашёл — придумает. Не придумает — интерпретирует. «Подсобное производство» — назовёт «нелегальным цехом». «Бригадный подряд» — назовёт «подрывом коллективных начал». «Шабашники» — назовёт «эксплуатацией привлечённого труда».