Константин Градов – Год урожая 3 (страница 41)

Бумага называлась: «Областная программа контроля качества сельскохозяйственной продукции в передовых хозяйствах Курской области».

Красивое название. Правильное. Даже — прогрессивное: контроль качества, передовые хозяйства, Продовольственная программа. Всё — в духе времени. Всё — в формулировках, которые ни один партийный руководитель не посмеет оспорить. Потому что «контроль качества» — это как «забота о людях»: кто же против?

Только вот: программа была написана — под «Рассвет». Не формально, нет. Формально — для всех «передовых хозяйств» области (их было, по списку Мельниченко, двадцать три). Но параметры контроля — подобраны так, что из двадцати трёх хозяйств только одно попадало под все пункты. Наше.

Пункт первый: проверка документации на подсобные производства (молочная и мясная переработка). В двадцати двух хозяйствах из двадцати трёх — нет подсобных производств. У нас — есть. Молочный цех и колбасный цех.

Пункт второй: проверка оформления бригадного подряда (договоры, бонусная формула, протоколы). В двадцати двух хозяйствах — подряд либо не внедрён, либо оформлен формально (то есть — нечего проверять). У нас — три бригады, четвёртый год, полная документация.

Пункт третий: проверка использования привлечённой рабочей силы (шабашные бригады, договоры подряда с иногородними). В двадцати двух хозяйствах — нет шабашников. У нас — Ион и молдаване, четвёртый год.

Три пункта. Три мишени. Все — наши.

Фетисов — не дурак. Фетисов — бюрократ высшей пробы: человек, который умеет создать документ, формально безупречный и фактически направленный на уничтожение конкретной цели. В прошлой жизни, в «ЮгАгро», я видел таких — в налоговых органах, в контрольно-ревизионных управлениях, в прокурорских проверках. Люди, которые пишут закон так, чтобы под него попал — один. Нужный. Остальные — фон. Декорация законности.

Фетисовская программа — именно это. Декорация. С нами — в центре.

Мельниченко позвонил первым.

Среда, утро, восемь часов — его время. Голос — сухой, жёсткий. Без «доброго утра», без предисловий.

— Дорохов. Фетисов — снова.

— Знаю, — сказал я.

Пауза.

— Откуда знаешь?

— Василий Григорьевич, когда Фетисов молчит год, а потом — инициирует «программу контроля качества», где три из трёх пунктов — про нас, это не требует разведки. Это — арифметика.

Мельниченко хмыкнул. Кратко, без эмоций — хмыкнул.

— Арифметика, — повторил он. — Хорошо считаешь, Дорохов. Слушай. Программу он оформил — грамотно. Я бы сам не подкопался. Формально — для всех. Фактически — для тебя. Я — визировать отказался, но — он пошёл через первого секретаря. Тот — подписал. Потому что — «контроль качества», «Продовольственная программа», «передовые хозяйства». Не подпишешь — значит, против контроля. Кто — против контроля?

— Никто, — сказал я.

— Вот именно. Программа — утверждена. Проверки начнутся в ноябре. Первые — как раз вы.

Ноябрь. Проверка — в ноябре. В том самом ноябре, когда Брежнев умрёт. Фетисов — не знал этого. Фетисов рассчитывал на другое: что при слабеющем Брежневе, при нервничающем обкоме, при общей неуверенности — проверка «передового хозяйства» пройдёт незаметно. Найдут мелочь — раздуют. Найдут ошибку — превратят в нарушение. Найдут нарушение — превратят в дело. Стандартная схема: бюрократическая мясорубка, которая перемалывает не вину, а — документы. Бумага — оружие. Отсутствующая подпись — снаряд.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — переработка. Молочный цех и колбасный. Документация — у нас. Нина проверяла. Зинаида Фёдоровна — считала. Но — я хочу перепроверить. Лично.

— Перепроверь, — сказал Мельниченко. — И — осторожнее. Фетисов — мой зам. Я его не люблю, но — он мой зам. Я не могу его снять без основания. А «инициирует программу контроля качества» — это не основание, это — служебное рвение. Формально.

— Понимаю.

— Дорохов, — голос Мельниченко стал тише, — у вас — всё чисто?

— Всё чисто, Василий Григорьевич.

— Тогда — пусть проверяют. Чистое хозяйство — не боится проверки. А Фетисов — выставит себя дураком. Тоже неплохо.

Повесил трубку. Логика Мельниченко — правильная: если у нас чисто, проверка нас не тронет. Фетисов — останется с пустыми руками. Красиво. Элегантно. Только — есть одна проблема.

У нас — не совсем чисто.

Не «грязно» — нет. Не «приписки» и не «хищение социалистической собственности». Просто — документация по колбасному цеху была оформлена быстро, в июне, когда цех запускали: торопились, работали в режиме «сначала сделай, потом — бумаги». Стандартная практика для «ЮгАгро», смертельная практика для советского колхоза. В «ЮгАгро» — можно доделать бумаги потом, потому что контрагент — бизнес, ему нужен результат, не подпись. В колхозе — бумаги должны быть до начала работы, потому что контрагент — государство, и государство судит не по результату, а по подписи.

Артур позвонил через два часа после Мельниченко.

Десять утра. Москва. Голос — без акцента (значит — серьёзно), без шуток (значит — очень серьёзно).

— Дорохов, — сказал он. — Фетисов.

— Знаю, — ответил я. — Мельниченко уже звонил.

— Мельниченко тебе сказал — пусть проверяют. Правильно?

— Правильно.

— Правильно — если у тебя всё чисто. Дорохов, у тебя — всё чисто?

Пауза. Артур — не Мельниченко. Мельниченко спрашивал «всё чисто?» — и принимал ответ на веру, потому что Мельниченко — хозяйственник, ему достаточно слова. Артур спрашивал «всё чисто?» — и ждал детальный ответ, потому что Артур двадцать лет работал в мире, где «чисто» — понятие относительное, а «документы в порядке» — утверждение, которое нужно проверять.

— Молочный цех — чисто, — сказал я. — Нина проверяла, Зинаида Фёдоровна — пересчитывала. С апреля прошлого года — всё оформлено. Акты, накладные, протокол правления, виза парторга. Без щелей.

— Колбасный?

Пауза. Моя.

— Колбасный — запускали в июне, — сказал я. — Быстро. Оборудование пришло — начали работать. Документы — оформляли параллельно. Могут быть… щели.

— «Могут быть» — это не ответ, Дорохов. Какие щели?

— Не знаю. Не проверял с июня. Нина — проверяла в июле, сказала «в целом — нормально». «В целом» — это не «безупречно».

— Дорохов, — Артур говорил медленно, раздельно, как говорят с человеком, который стоит на краю крыши и не замечает, — «в целом нормально» — это приговор. «В целом» — значит, есть что-то, что «не совсем». А «не совсем» в руках Фетисова — это «нарушение». А «нарушение» при проверке — это акт. А акт — это дело. Проверь. Сегодня. Каждую бумажку. Каждую подпись. Каждую дату.

— Проверю.

— И если найдёшь — исправь. До проверки. Потому что после — поздно.

— Понял.

— И ещё, Дорохов, — Артур помолчал. — У тебя ведь есть — кое-что. На Фетисова.

Кое-что. Козырь. Информация, которую Артур передал мне ещё в книге второй: Фетисов — дача, «Волга», «подарки от хозяйств». Всё — документировано. Всё — собрано. Всё — лежит в папке, которая хранится… где хранится — не скажу. Но — хранится.

— Есть, — сказал я.

— Не используй, — сказал Артур. — Пока — не используй. Это — ядерное оружие. Применять — когда всё остальное не работает. Когда — на грани. Не сейчас. Сейчас — документы. Чистые документы. Этого — хватит.

— А если не хватит?

— Тогда — Корытин. Позвони ему. Скажи — Фетисов давит. Корытин — решит. У него — вес. У Фетисова — нет.

— Корытин — не бесплатный.

— Никто — не бесплатный, Дорохов. Вопрос — цена. Корытин возьмёт — строчку в портфолио: «защитил передовое хозяйство от бюрократического произвола». Красивая строчка. Для Продовольственной программы — идеальная. Он — заплатит сам за удовольствие.

Артур. Человек, который видел людей — насквозь. Через дублёнку, через золотые зубы, через московские рестораны — насквозь. Каждого — просчитывал. Не цинично — реалистично. «Никто не бесплатный» — не цинизм, а — аксиома. Как «земля не врёт» у Кузьмича. Разные аксиомы — одна правда.

— Спасибо, Артур.

— Двести кило. Осенью. Не забудь.

— Мясо — святое. Не забуду.

Повесил трубку. Встал. Вышел из кабинета.

— Люся.

— Да, Павел Васильевич?

— Зинаиду Фёдоровну — ко мне. Срочно. И — Нину Степановну.

Люся побежала. По тому, как она побежала (не пошла — побежала), я понял: Люся чувствовала. Деревенский телеграф не передавал содержание фетисовской программы — но передавал настроение. А настроение — было тревожное.