Константин Градов – Год урожая 3 (страница 11)

Тридцать пять — это Краснодарский край. Кубань. Где климат мягче, осадков больше, вегетационный период длиннее, а чернозём — не просто чернозём, а — «суперчернозём», гумусовый горизонт в полтора метра.

Тридцать пять в Курске — это как пробежать стометровку за десять секунд. Технически возможно. Практически — единицы.

Кузьмич хотел быть одним из единиц.

— Иван Михайлович, — начал Крюков.

По полному имени-отчеству. Это значило — разговор серьёзный и Крюков не согласен. Когда Крюков был согласен, он говорил «Кузьмич». Когда не согласен — «Иван Михайлович».

— Тридцать пять — это Краснодар, не Курск, — сказал Крюков.

— А тридцать — тоже было «не Курск», — ответил Кузьмич. — Три года назад.

— Три года назад было двадцать два. Двадцать два до тридцати — это восемь центнеров за два сезона. Тридцать до тридцати пяти — это пять центнеров, но каждый из этих пяти даётся втрое тяжелее. Закон убывающей отдачи.

— Закон чего? — спросил Кузьмич.

— Убывающей отдачи, — повторил Крюков. — Это значит: чем выше поднимаешься, тем больше усилий на каждый следующий шаг.

— Знаю, как это работает, — сказал Кузьмич. — На своих ногах. Не из книжки. — Он повернулся ко мне. — Палваслич. Я не говорю — по всей бригаде. По всей бригаде — тридцать два, может, тридцать три. Но участок — двести гектаров на южном склоне, лучший чернозём — там я тридцать пять возьму. Если дадут то, что нужно.

— Что нужно? — спросил я.

— Микроэлементы, — сказал Кузьмич. — Иван Фёдорович мне объяснял: бор, марганец — это последний кусок, которого не хватает. Азот есть, фосфор есть, калий есть. А микроэлементов — нет. Вот и потолок.

Я посмотрел на Крюкова. Крюков — молчал. Это было красноречивее любых слов: агроном, который три года назад прятал тетрадь, научил бригадира говорить «микроэлементы» и «бор» — и теперь этот бригадир использует его же аргументы против него.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — у нас есть микроэлементы. Десять тонн из областного фонда. Борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка. Это — достаточно?

Крюков помолчал. Вздохнул.

— Достаточно, — сказал он.

— Тогда — вопрос, — продолжил я. — Если мы выделяем Кузьмичу двести гектаров под усиленную подкормку микроэлементами — это реально даст тридцать пять?

Крюков думал. Долго — секунд пятнадцать, что для совещания — вечность. Степаныч смотрел на Кузьмича с выражением, которое я мысленно классифицировал как «уважительное недоверие». Митрич — молчал, как обычно, но глаза — внимательные.

— Реально, — сказал наконец Крюков. — Теоретически. На южном склоне, при условии нормальных осадков, при полной дозе основных удобрений плюс микроэлементная подкормка в фазе кущения и в фазе выхода в трубку — бор и марганец по листу — тридцать пять возможны. Но.

— Опять «но», — сказал Кузьмич.

— «Но» — это моя работа, — ответил Крюков. — «Но» первый: погода. Если июль будет сухим, как в семьдесят девятом, — не тридцать пять, а тридцать, и скажем спасибо. «Но» второй: сроки подкормки. Микроэлементы по листу — это двое суток окно. Раньше — рано, позже — поздно. Нужна опрыскивательная техника, нужен раствор, нужен человек, который не перепутает дозировку.

— Человек — я, — сказал Крюков. — Раствор — я приготовлю. Опрыскиватель — есть?

Он посмотрел на Василия Степановича.

— Есть, — сказал тот. — ОПШ-пятнадцатый. Рабочий. — Подумал. — Форсунки надо прочистить.

— Прочисти, — сказал Крюков.

— Прочищу.

Я слушал этот разговор и чувствовал то, что в прошлой жизни чувствовал на лучших стратегических сессиях: команда решает задачу. Не «начальник приказал — подчинённые побежали», а — люди с разными компетенциями складывают пазл. Кузьмич — амбиция и опыт. Крюков — наука и осторожность. Василий Степанович — техника. Каждый вносит свой кусок. Результат — общий.

— Значит, так, — сказал я. — Двести гектаров южного склона — экспериментальный участок. Полная программа: основные удобрения по норме плюс двадцать процентов, микроэлементная подкормка по листу — бор и марганец — по графику Крюкова. Цель — тридцать пять. Если получится — отлично. Если не получится, но будет тридцать два — тридцать три — тоже отлично. Опыт — бесценный.

Кузьмич кивнул. Крюков — тоже. Без восторга, но — с согласием.

— Попробуем, — сказал Кузьмич.

— Попробуем, — повторил Крюков. — Только если не получится — я говорил.

— Записано, — сказал я. — Иван Фёдорович Крюков, агроном колхоза «Рассвет», предупреждал. Занесено в протокол.

Крюков хмыкнул. Кузьмич — улыбнулся. Степаныч — сказал:

— А мне? Мне — тридцать. В этом году — тридцать. Можно?

Вот оно. Амбиция — заразительна. Степаныч в семьдесят девятом давал двадцать, в восьмидесятом — двадцать четыре. Тридцать — это рост на шесть за сезон. Много. Но — Степаныч в прошлом году скрещивал руки на совещаниях и говорил «нормально». Теперь — просит тридцать. Это — другой человек.

— Можно, — сказал Крюков, прежде чем я успел ответить. — Если будешь делать всё, что я скажу. По срокам. По нормам. По технологии. Без самодеятельности.

— Буду, — сказал Степаныч.

— Записываем, — сказал Крюков.

Митрич молчал. Я посмотрел на него.

— Митрич?

— Двадцать шесть, — сказал он. — Нормально будет.

Двадцать шесть. Было двадцать два. Рост — четыре за сезон. Скромно? Для Митрича — нет. Митрич никогда не обещал больше, чем мог дать. Зато — давал всегда. Тихий, надёжный, без амбиций, но с результатом. В любой команде нужен такой человек: не звезда, не лидер — фундамент.

— Двадцать шесть — хорошо, — сказал я. — Итого: Кузьмич — тридцать пять на экспериментальном, тридцать два — тридцать три по бригаде. Степаныч — тридцать. Митрич — двадцать шесть. Среднее по хозяйству — если всё сложится — тридцать — тридцать один. Это — лучший результат в области.

— Ежели, — сказал Кузьмич.

— Ежели, — согласился я. — Но мы делаем всё, чтобы «ежели» стало «получилось».

После совещания — Крюков задержался.

Это был наш ритуал: после общего совещания — разговор вдвоём, без бригадиров, без свидетелей. Павел и агроном. Стратегия и тактика.

— Залежи, — сказал он.

— Залежи, — повторил я. — Рассказывай.

Он раскрыл тетрадь. Та самая тетрадь — потрёпанная, с закладками из обрывков газет, исписанная так плотно, что между строчками можно было бы ещё одну строчку вписать, и Крюков, кажется, иногда вписывал.

— Первая очередь. Четыреста гектаров. Второй сезон. — Он провёл пальцем по записям. — В прошлом году — восемнадцать. В этом году — двадцать пять. Я обещал. И обещаю снова.

— Уверен?

— Уверен. Гумус отработал. Первый год на залежах всегда слабее — земля привыкает, корневая система выстраивается, почвенная биота восстанавливается. Второй год — рывок. Корневая — сильная. Органика — в работе. Двадцать пять — минимум. Может — двадцать семь.

Крюков, когда говорил о земле, менялся. Уходил куда-то — в другое пространство, где существовали только почвенные горизонты, корневые системы и молекулы гумуса. Голос — ровнее, увереннее. Глаза — горят. Три года назад этот человек прятал тетрадь под стол, когда входил председатель. Теперь — объяснял мне, как работает почвенная биота, и не оглядывался.

— Вторая очередь, — продолжил он. — Четыреста гектаров. Подняли зимой. Состояние — хуже первой: залежь дольше, десять — двенадцать лет, мелколесья было больше. Ион — выкорчевал, молодцы. Но почва — беднее, восстанавливаться будет дольше.

— Прогноз на первый год?

— Пятнадцать — восемнадцать. Не больше. Ячмень и однолетние травы — неприхотливое, пусть земля привыкает. Второй год — двадцать два — двадцать три. Третий — на уровне основного фонда.

— Итого по залежам: восемьсот гектаров.

— Восемьсот, — подтвердил Крюков. — Первая очередь — двадцать пять. Вторая — пятнадцать. Средневзвешенное — двадцать. Не блестяще. Но через два года — эти восемьсот гектаров будут давать столько же, сколько основной фонд. А может — больше: залежная земля после восстановления — как отдохнувший спортсмен.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — «Рассвет» за три года вырос на четверть.

— На двадцать девять процентов, — поправил Крюков. — Я считал.

Конечно, считал. Крюков считал всё. Это его способ существования — через цифры, через данные, через тетрадь. Мне иногда казалось, что если бы Крюков родился в другое время и в другом месте, он был бы аналитиком в большой консалтинговой фирме: строил бы модели в Excel, рисовал бы графики в PowerPoint и получал бы шестизначную зарплату. Вместо этого — тетрадь, карандаш и чернозём Курской области. Впрочем, чернозём, пожалуй, честнее Excel.

— Двадцать девять процентов роста площадей за три года, — повторил я. — При этом — рост урожайности на основном фонде с пятнадцати до двадцати восьми. Это — удвоение.

— Почти.