Константин Градов – Год урожая 3 (страница 10)

Переработка — деньги. А деньги — зависть.

Я закрыл блокнот.

Апрель заканчивался. Впереди — посевная. Впереди — лето. Впереди — масло, творог, сметана, рыночный прилавок, Клава с пергаментом и Маруся, которая расскажет всем.

Впереди — много чего.

Пока — хватит.

Глава 4

Третья посевная.

Первая — в семьдесят девятом — была разведкой: я не знал людей, не знал землю, не знал, что такое «сеять по Курску». Сеяли на ощупь, на нервах, на Крюковской тетрадке и кузьмичёвском упрямстве. Получилось — двадцать два в среднем. Не рекорд, но для колхоза, который до меня давал пятнадцать, — прорыв.

Вторая — в восьмидесятом — была войной: встречный план, три бригады на подряде, четыреста гектаров залежей, новый коровник, ОБХСС на хвосте и Фетисов в засаде. Получилось — двадцать восемь в среднем, тридцать у Кузьмича. Два Красных Знамени подряд. Встречный план — сто восемь процентов.

Третья — должна была стать системой.

Не подвигом, не рывком, не «а давайте попробуем» — а работающей машиной, которая даёт результат не потому, что люди надрываются, а потому, что процесс выстроен. В «ЮгАгро» это называлось «переход от ручного управления к операционной модели». Здесь — просто «третий год, мужики знают, что делать».

Мужики знали.

Крюков разложил план посевной на моём столе третьего апреля — за неделю до начала, как делал теперь каждый год. План — это его тетрадь, размноженная Зинаидой Фёдоровной на пишущей машинке в четырёх экземплярах: мне, Кузьмичу, Степанычу, Митричу. Каждый экземпляр — три страницы: площади, культуры, сроки, нормы высева, удобрения, график техники.

Три года назад Крюков приносил мне план и ждал одобрения — как студент ждёт оценки. Теперь — клал на стол и говорил:

— Смотри, Павел Васильевич. Вопросы — задавай.

Не «что прикажете», а «вопросы — задавай». Эволюция в четырёх словах.

Я смотрел.

Итого по хозяйству: три тысячи шестьсот гектаров. Из них — две тысячи восемьсот основного фонда (те самые поля, которые были всегда) плюс восемьсот залежей: четыреста первой очереди — второй сезон — и четыреста второй очереди, поднятых зимой. «Рассвет» за три года вырос на четверть — территориально. Это если считать только пашню. Если считать покосы, пастбища и подсобные — ещё больше.

Культуры: озимая пшеница — основная, тысяча четыреста гектаров. Ячмень яровой — шестьсот. Сахарная свёкла — четыреста. Кукуруза на силос — триста. Картофель — сто. Прочие — сто. На залежах первой очереди — пшеница (Крюков сказал: «Чернозём дозрел, пшеница возьмёт»). На залежах второй очереди — ячмень и однолетние травы («Первый год — неприхотливое, пусть земля привыкнет»).

— Удобрения? — спросил я.

— Закрыто, — сказал Крюков.

Это слово — «закрыто» — три года назад было бы фантастикой. Удобрения в Курской области — вечный дефицит, вечный квест, вечные переговоры с Тараканом — Таракановым Виктором Кузьмичом из облснаба, который «решает» за мясо и личные отношения. Мы по-прежнему работали через Тараканова — основная масса аммиачной селитры и суперфосфата шла через него. Но в этом году появился второй канал.

Мельниченко.

После курского совещания — звонок. Короткий, деловой, без лишних слов:

— Дорохов. Удобрения — проблема?

— Всегда проблема, Василий Григорьевич.

— Заявку на областной фонд подавал?

— Нет. Через район — подавали. Получили — шестьдесят процентов от заявки.

— Подай напрямую. На мой отдел. Я визирую.

Вот так — одним звонком — появился канал, о котором в прошлом году нельзя было и мечтать. Областной фонд удобрений — это не районные крохи, которые делят между всеми хозяйствами поровну (читай — никому не хватает). Это — целевые фонды, которые распределяются по решению обкома. То есть — по решению Мельниченко. Для «передовых хозяйств». Мы — передовые. Документально.

Заявку я подал на следующий день. Через две недели — пришло подтверждение: восемьдесят тонн аммиачной селитры, сорок тонн суперфосфата, двадцать тонн калийной соли. Плюс — и это было неожиданно — десять тонн микроудобрений: борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка.

Микроудобрения. Крюков, когда увидел накладную, посмотрел на меня так, будто я показал ему билет в космос.

— Откуда? — спросил он.

— Областной фонд. Мельниченко.

— Микроэлементы? Из области? — Он помолчал. — Я три года заявки писал — ни разу не дали.

— Ты заявки писал в район. Район — не давал. Область — дала.

— Павел Васильевич, — сказал Крюков тихо, — вы понимаете, что с этими микроэлементами мы можем сделать?

— Понимаю, — сказал я. — Именно поэтому — попросил.

Техника.

Десять тракторов. Три года назад было семь — из них на ходу четыре с половиной, если считать «Беларусь», который заводился через раз и ехал с креном на правый борт, как подбитый корабль. Теперь — десять. Все — на ходу. Василий Степанович — наш механик, человек-легенда, способный воскресить любой агрегат из любого состояния, вплоть до «груды ржавого железа в овраге», — зимой довёл до ума десятый: старый МТЗ-50, списанный в соседнем хозяйстве, купленный за символические деньги, разобранный до последнего болта и собранный заново.

— Новый, — сказал Василий Степанович, похлопав трактор по капоту с нежностью, которую другие мужчины приберегают для жён и собак.

— Новый? — переспросил я, глядя на капот, который был покрашен в три разных оттенка синего, потому что одной банки краски не хватило.

— Внутри — новый, — уточнил он.

Ладно. Внутри — новый. Снаружи — произведение абстрактного искусства. Но — едет, пашет, не ломается. А это — главное.

Три комбайна — на уборку, до них ещё четыре месяца. Десять тракторов — на посевную. Сеялки — шесть штук, две из них — с боронами в агрегате. Культиваторы, плуги, дисковые бороны — весь арсенал, перебранный Василием Степановичем за зиму с той же тщательностью, с какой часовщик перебирает механизм.

По технике мы были обеспечены — впервые за три года — нормально. Не роскошно, не с запасом — но нормально. Это значило: не ждать МТС, не клянчить трактор у соседей, не подстраивать график посевной под чужое расписание. Свои машины, свои люди, свой темп.

В «ЮгАгро» это называлось «операционная автономия». Здесь — просто: «мужики, всё наше, поехали».

Совещание перед посевной — седьмого апреля, понедельник, девять утра.

В правлении: Крюков, Кузьмич, Степаныч, Митрич, Василий Степанович, Лёха. Шесть человек. Плюс я — семь. Нина заглянула, послушала пять минут, кивнула и ушла — у неё была своя посевная: повестка партсобрания, отчёт в райком, оформление «социалистических обязательств», которые мы каждый год принимали торжественно и формально, а потом спокойно перевыполняли.

Совещание длилось сорок минут. Три года назад на таком совещании было бы два часа криков, взаимных обвинений и обиженного молчания. Теперь — сорок минут. Крюков доложил план. Бригадиры взяли свои экземпляры, просмотрели, задали вопросы — по делу, без «а почему мне меньше удобрений». Василий Степанович доложил по технике: «Десять машин, все на ходу, запчасти есть, горючее — Лёха?»

Лёха кивнул:

— Горючее — через Попова. Договорился. Двенадцать тонн солярки, три — бензина. Привезут к десятому.

— Десятого — поздно, — сказал Кузьмич.

— Привезут к девятому, — поправился Лёха, покраснев. — Я уточню.

— Уточни, — сказал Кузьмич. — Десятого мне уже пахать.

Я слушал и думал: вот оно. Рабочая команда. Не «коллектив», не «бригада» — команда. Каждый знает свою роль, каждый делает свою часть, каждый — спрашивает с других. Кузьмич спрашивает с Лёхи — не потому что начальник, а потому что ему нужна солярка к девятому. Лёха краснеет — не от страха, а от профессионального стыда: пообещал и чуть не подвёл.

Три года на выстраивание этого. Три года — и вот: сорокаминутное совещание без единого конфликта. Ну, почти без единого.

— У меня вопрос, — сказал Кузьмич, когда Крюков закончил.

— Давай, — сказал я.

Кузьмич положил руки на стол — обе, большие, тёмные, с въевшейся землёй, которую никакое мыло не берёт. Этот жест я знал: так Кузьмич готовился к серьёзному разговору.

— Тридцать пять, — сказал он.

В правлении стало тихо.

Тридцать пять центнеров с гектара.

Чтобы понять, что это значит, — немного цифр. Средняя урожайность по Курской области в тысяча девятьсот восьмидесятом году — восемнадцать центнеров с гектара. Это — средняя. Есть хозяйства, которые дают двенадцать, есть — которые двадцать два. Тридцать — рекорд. Кузьмич показал его в прошлом году — и это стало одной из причин, по которой меня позвали на доклад в Курск.

Тридцать — это Курская область. Чернозём, хороший агроном, грамотный бригадир, удобрения, техника, везение с погодой.