Константин Градов – Год урожая 2 (страница 3)
Работаем.
Утро. Семь ноль-ноль. Кабинет правления. Антонина Григорьевна — бригадир фермы КРС — сидела напротив, прямая как штакетина, в вечном своём ватнике и платке, из-под которого смотрели глаза, способные пересчитать каждую корову по кличке и надою. За год я понял: Антонина — человек-справочник. Не нужен ей ни компьютер, ни тетрадь — всё в голове, разложено по полочкам, как карточки в бухгалтерской картотеке.
— Пятнадцать процентов по молоку, — сказала она, выслушав. Помолчала. Посмотрела на Крюкова. На меня. Снова помолчала. — Палваслич, я вам скажу прямо: с нынешним коровником — не потянем. Десять процентов — потянем. Пятнадцать — нет.
— Почему?
— Потому что коровник — убитый. Вентиляция — дыры в стенах. Поилки — ржавые. Стойла — на три головы теснее, чем нужно. Зимой — холодно, летом — душно. Корова — она, Палваслич, не трактор. Ей условия нужны. А условия у нас — как в бараке.
Вот за что я ценил Антонину: она не юлила. Не говорила «постараемся», не обещала невозможного, не кивала головой для вида. Говорила как есть. В корпоративном мире такие люди — на вес золота, потому что девяносто процентов менеджеров скажут «сделаем», зная, что не сделают, и будут месяцами прятать проблему под ковёр. Антонина проблему клала на стол, как доярка — подойник: вот, смотрите, литр с четвертью, а надо два.
— А если новый коровник? — спросил я.
Антонина посмотрела на меня так, будто я предложил построить космодром.
— Какой — новый?
— Новый. Двести голов. По проекту. С вентиляцией, автопоилками, нормальными стойлами.
Тишина. Крюков протирал очки. Антонина смотрела на меня. В глазах — что-то, чего я раньше не видел. Не недоверие — она мне доверяла, год научил. Что-то другое. Надежда? Нет, слишком громкое слово для Антонины. Скорее — осторожный интерес. Как у человека, которому всю жизнь обещали и не давали, а тут — вдруг — может быть?
— Палваслич, — сказала она медленно. — Если новый коровник — тогда не пятнадцать. Тогда — двадцать пять. Минимум.
Вот. Вот она — реальная экспертиза. Антонина знала своих коров, как Кузьмич — свою землю. Дай ей инструмент — и она выжмет результат, который никакой Госплан не запланирует.
— Новый коровник — это деньги, — сказал Крюков. — Цемент, кирпич, арматура. Где?
— Найдём, — сказал я.
Опять это «найдём». Опять — без конкретики, на голой уверенности. Но я знал: найдём. Зуев — для техники. Тараканов — для фондов. Попов — для горючего. И ещё кто-то — для стройматериалов. Кто — пока не знал. Но система «ты мне — я тебе» работала безотказно. Советская экономика дефицита — это экономика связей. А связи я за год научился строить лучше, чем любой MBA.
— Хорошо, — сказала Антонина. Встала. Одёрнула ватник. — Если будет коровник — я за. И бабы мои — за. Только, Палваслич, — она посмотрела строго, — не обещайте того, чего не сделаете. Я двадцать лет слушаю обещания. Хватит.
— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Я за год хоть раз пообещал и не сделал?
Она подумала. Качнула головой.
— Нет. Не было такого.
— Вот и дальше не будет.
Она кивнула. Ушла.
Крюков посмотрел на меня.
— Коровник — серьёзно? — спросил он.
— Серьёзнее некуда, Иван Фёдорович. Без коровника молоко не вытянем. А без молока встречный план — бумажка.
Он кивнул. Записал что-то в тетрадь. Я знал, что он записал: «Коровник. Весна 80. Найти проект.» Потому что Крюков — из тех людей, которые записывают решения, а не сомнения.
Два часа дня. Снова кабинет Сухорукова. Снова — поверх очков. Но на этот раз я пришёл не слушать — говорить.
— Пётр Андреевич, берём.
Сухоруков откинулся в кресле. Поверх очков — но взгляд другой. Заинтересованный. Он ожидал, что я буду торговаться, — а я сказал «берём». Это — ход. В переговорах сильный ход — согласиться быстро, но с условиями. Когда ты соглашаешься — партнёр расслабляется. А расслабленный партнёр — щедрый партнёр.
— Берём, — повторил я. — Но — нужна помощь.
Вот оно. Слово «помощь» в кабинете первого секретаря — как код. Все знают, что председатель пришёл не просто «согласиться», а выторговать ресурсы. Вопрос — какие.
— Слушаю, — сказал Сухоруков. Очки снял. Протирает. Значит — думает. Хорошо.
— Первое: дополнительные фонды на удобрения. Минеральные — аммиачная селитра, суперфосфат. Через облснаб. Нам нужно поднять залежи — четыреста гектаров, без удобрений они дадут десять центнеров вместо двадцати.
Сухоруков кивнул. Фонды на удобрения — это его рычаг в области. Он может позвонить, попросить, надавить. Ничего сверхъестественного.
— Второе: семена. Элитные, если можно. Озимая пшеница — «Мироновская-808». Ячмень — «Московский-121». Через Тараканова или напрямую через область.
Ещё кивок. Семена — стандартный запрос, но «элитные» — это уже уровень повыше. Элитные семена распределяются через область, и получить их — значит, стоять в очереди с десятком таких же «передовиков». Но со встречным планом — шансы выше.
— Третье, — я сделал паузу. — И самое важное. Защита от проверок. На время эксперимента.
Вот тут Сухоруков перестал протирать очки. Положил их на стол. Посмотрел на меня.
— Какого эксперимента?
— Мы расширяем бригадный подряд на все три бригады. Поднимаем залежи. Начинаем строительство нового коровника. Всё это — в рамках встречного плана. И всё это — на грани. На грани фондов, на грани возможностей, на грани — скажу прямо — буквы инструкций. Мне не нужны проверяющие, которые будут считать, правильно ли я оформил наряды на залежные земли, вовремя ли подал заявку на стройматериалы и по форме ли провёл собрание по подряду. Мне нужен год без тормозов.
Сухоруков молчал. Я видел, как в его голове работал калькулятор. Не арифметический — политический. С одной стороны — если «Рассвет» выполнит встречный план, это его победа. Его район. Его заслуга. С другой — если «Рассвет» провалится, а Сухоруков прикрывал «эксперименты», — это его голова.
— Фонды — попробую, — сказал он наконец. — Семена — решим. Защита...
Пауза. Длинная. Я ждал. Не давил. В переговорах — давить в момент паузы нельзя. Паузу нужно держать. Кто первый заговорит — тот слабее. Базовые правила, которые работают одинаково — что в переговорной «ЮгАгро», что в кабинете первого секретаря райкома.
— Защита — не обещаю, — сказал Сухоруков. — Но постараюсь. Если из области приедут — я предупрежу. Если из района — решу. Но из обкома — там я не всесилен, Павел Васильевич. Там — свои люди.
Свои люди. Читай — Фетисов. Замзав сельхозотделом обкома, дружок Хрящева. Я о нём знал — пока не лично, но по контурам. Тень за кулисами, которая рано или поздно выйдет на сцену. Не сейчас — но скоро.
— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.
Я встал. Он встал. Рукопожатие — крепкое, деловое. Не дружеское — Сухоруков не дружил с подчинёнными, это было не в его правилах. Но уважительное. Рукопожатие двух людей, которые заключили сделку. Он получает — встречный план, победу, отчёт в область. Я получаю — фонды, семена и год относительного спокойствия. Win-win, как говорили у нас в «ЮгАгро». Только здесь так не скажешь — здесь это называется «взаимные социалистические обязательства».
— Павел Васильевич, — окликнул он, когда я был уже у двери. — Аккуратнее. Ты на виду. А на виду — бьют первым.
Я обернулся.
— Знаю, Пётр Андреевич. Потому и прошу защиту.
Он кивнул. Я вышел.
На обратной дороге — снова Толик, снова УАЗик, снова октябрьская серость за окном. Но внутри — другое. Внутри — план. Не бумажный, не «встречный» — мой план. Настоящий.
Подряд — на все бригады. Это значит: общеколхозное собрание. Кузьмич выступит. Степаныч и Митрич — послушают. Упрутся или нет? Степаныч — скептик, но результат Кузьмича видел своими глазами. Двадцать два у него — двадцать восемь у Кузьмича. Цифры — вещь упрямая. Митрич — молчун, тяжёлый на подъём. Но если Степаныч пойдёт — Митрич подтянется. Стадное чувство? Нет. Скорее — осторожность. Митрич из тех, кто не хочет быть ни первым, ни последним. Подождёт, увидит — и присоединится.
Залежи — четыреста гектаров. Тракторы. Зуев. Нужно ехать, разговаривать. Не по телефону — лично. Зуев — человек, который уважает личный контакт. Звонок — это «дело». Визит — это «уважение». Разница — как между email и встречей за кофе.
Коровник. Это — главный вызов. Стройка. Деньги. Материалы. Проект. Рабочая сила. Полгода минимум. Нужно начинать зимой — фундамент по весне, стены к лету, крыша к осени. Если найти шабашников... Молдаване, как мне рассказывал Попов, — строят быстро, качественно и за разумные деньги. Полулегально, конечно. Но в советской экономике полулегально — это нормально. Это — «серая зона», без которой ничего не работает.
Мясо. Десять процентов. Семёныч справится. Семёныч — два года трезвый, стабильный, профессиональный. Свиноферма — его вотчина. Дополнительный комбикорм — через Попова или Тараканова. Решаемо.
Итого: три направления, пять ключевых контактов, десять задач, год на выполнение. В «ЮгАгро» это был бы проект категории «А» — стратегический, с еженедельными статусами и красным индикатором в дашборде. Здесь — блокнот, карандаш, три мужика и одна женщина, которые знают своё дело.
УАЗ трясло на грунтовке — последние три километра до Рассветова, где асфальт заканчивался и начиналась настоящая жизнь. За окном мелькнули крыши: серые, покосившиеся, с дымками из труб. Моя деревня. Год назад — чужая. Теперь — моя.