Константин Градов – Год урожая 2 (страница 2)

— Залежи, — сказал Крюков без паузы.

Вот за что я ценил этого человека. Он думал о тех четырёхстах гектарах ещё до того, как я спросил. Может быть — с весны. Может быть — с лета, когда мы объезжали поля и он каждый раз косился на запущенные участки за оврагом, как ребёнок на витрину с игрушками.

— Четыреста гектаров залежей, — он раскрыл тетрадь на нужной странице. — Я осенью пробы брал. Вот, смотрите. Гумус — четыре и два десятых процента. Фосфор — средний. Калий — выше среднего. Чернозём живой, Палваслич. Десять лет отдыхал — для него это как санаторий.

Я посмотрел на его данные. В моей прошлой жизни это был бы Excel-файл с графиками и цветовой индикацией. Здесь — столбцы цифр, написанные от руки, аккуратным мелким почерком агронома, который за двадцать лет не допустил ни одной помарки в полевом журнале. Инструмент другой — суть та же.

— Если эти поля поднять, — продолжил Крюков, и глаза у него за очками разгорелись, — через два года они будут давать тридцать. В первый — пятнадцать-восемнадцать, земля не сразу раскачивается. Но уже в первый год — это дополнительные шесть-семь тысяч центнеров.

Шесть-семь тысяч. Плюс двадцать шесть с основных площадей — итого под пятьдесят. С запасом. Даже при поправке на неизбежные потери — а они будут: залежи есть залежи, техника может подвести, погода — это всё-таки Курская область, не Краснодар.

— Чтобы залежи поднять, — сказал я, — нужны тракторы. Минимум два дополнительных. Горючее. Семена. Удобрения. И люди — на четыреста гектаров нужна как минимум одна полноценная бригада.

Крюков кивнул.

— Тракторы — к Зуеву? — спросил он.

К Зуеву. К нашему полковнику, с которым у нас работает бартер: мы им — продукты, они нам — рембазу и шефскую помощь. За год этот механизм стал привычным, как утренняя планёрка. Василий Степанович мотается к Сидоренко на военную рембазу как к себе домой. Но два дополнительных трактора — это не ремонт, это техника. У Зуева на складах могут быть списанные, но...

— Тракторы — к Зуеву, — согласился я. — Горючее — через Попова. Семена — Тараканов в облснабе. Удобрения — тоже Тараканов.

Я записывал в блокнот. Не план — пока черновик плана. Набросок. В моей прошлой жизни это назвали бы «дорожной картой» или «первичным скоупом проекта». Здесь — просто столбец задач, написанный карандашом в блокноте за семьдесят копеек.

— Теперь молоко, — сказал я. — Пятнадцать процентов.

Крюков задумался. Молоко — не его прямая зона, но агроном в колхозе — фигура универсальная, он в курсе всего.

— Антонина нужна, — сказал он. — Без неё не посчитаем.

— Антонину завтра. Сегодня — прикинем рамку. Что нам нужно для плюс пятнадцати по молоку?

Мы начали считать. Стадо — сто восемьдесят голов дойных. Средний надой — два с половиной тысячи литров на голову в год. Мало. По советским меркам — нормально, по моим меркам из двадцать четвёртого — слёзы, в «ЮгАгро» с таких цифр бы уволили зоотехника на третий день. Но тут — семьдесят восьмой год, Курская область, старый коровник, корма — не то, что нужно.

Плюс пятнадцать — это надой в две тысячи восемьсот семьдесят пять. Реально? Реально — если: (а) улучшить кормовую базу — силос, концентраты, минеральные добавки; (б) модернизировать коровник — вентиляция, поилки, стойла; (в) племенная работа — бычков из хороших линий, выбраковка слабых коров.

В идеале — новый коровник. Современный. По проекту, который я держал в голове с весны — подсмотренный, если честно, на ютубе, в ролике про молочную ферму в Вологодской области. Фермер-миллионер рассказывал, как построил коровник на двести голов за три месяца. Правда, у него были кредиты и «Джон Дир», а у меня — бартер и Василий Степанович. Но принцип тот же: правильная планировка экономит корма на двадцать процентов и повышает надои на тридцать.

— Палваслич, — Крюков посмотрел на меня. — Это — на грани. Но если погода нормальная — возможно.

— Погода будет нормальная, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он не спросил «откуда знаешь». За год научился: если Дорохов говорит «будет» — значит, будет. Не потому что верит в мои пророческие способности — потому что привык: я не бросаю слов на ветер. Каждый раз, когда я говорил «сделаем» — мы делали. Это создаёт кредит доверия, который ценнее любого документа.

А я знал. Знал из той жизни, из Wikipedia, из школьного учебника географии, из агрофорумов, из ста прочитанных статей — 1980-й год в Центрально-Чернозёмной зоне: нормальный. Без засухи, без наводнений, без майских заморозков. Обычный рабочий год. Мой козырь, который я никогда не смогу предъявить — но могу разыграть.

Мы считали до полуночи.

Люся — наш секретарь правления, тихая, незаметная, но вездесущая — принесла чай в десять. Крепкий, с сахаром — она знала, как мы любим. Потом пришла ещё раз, в одиннадцать, поставила второй чайник и блюдце с сушками. Ничего не сказала — только посмотрела на нас, как мать на двух ненормальных сыновей, которые опять засиделись.

К полуночи у нас был черновик.

Зерно — выполнимо, если: подряд на все бригады, залежи — минимум двести гектаров в первый год, дополнительные тракторы, удобрения по полной программе. Молоко — выполнимо, если: кормовая база, ремонт коровника (как минимум) или начало строительства нового, племенная работа. Мясо — выполнимо, если: дополнительный комбикорм, интенсификация откорма.

Три «если». В корпоративном мире это называется «условия достижения KPI». Выполни условия — получишь результат. Не выполнишь — не получишь. Простая математика.

— Палваслич, — сказал Крюков, закрывая тетрадь. — Давайте честно. Это — рискованно. Одно дело бригада Кузьмича — он мужик проверенный, его люди его уважают. Три бригады на подряде — это три разных коллектива, три бригадира, каждый со своим характером. Залежи — это техника, которой у нас впритык. Коровник — это деньги и материалы, которых нет.

— Иван Фёдорович, — я посмотрел ему в глаза. — Ты прав. Рискованно. Но какая альтернатива? Отказаться от встречного — значит, вернуться в серую массу. Ни фондов, ни поддержки, ни защиты. Сухоруков нас не бросит — но и прикрывать перестанет. А Хрящев — ты же знаешь — только и ждёт, когда мы оступимся.

При имени Хрящева Крюков поморщился. Хрящев — председатель «Зари коммунизма», наш сосед, наш «конкурент» — слово, которое в советской экономике не принято произносить вслух, но которое описывает ситуацию точнее любого «социалистического соревнования». Хрящев шестнадцать лет был лучшим в районе — по бумагам. А тут появился какой-то Дорохов и за один год обогнал его — по факту. Хрящев этого не простит. Я знал это ещё в октябре, на районном совещании, когда он смотрел на наше Красное Знамя так, будто оно было сшито из его собственной шкуры.

— Хрящев, — повторил Крюков, — да. — Он помолчал. — Ладно, Палваслич. Я — за. Если считаете, что потянем — я с вами.

Вот так. Без пафоса, без речей о коммунистическом труде. «Я с вами.» Три слова, которые стоят дороже любого партийного постановления. Потому что за ними — год совместной работы, одна засуха, одно чудо и одно Красное Знамя.

Я протянул руку. Крюков пожал — крепко, рабочей рукой агронома. В его рукопожатии была уверенность, которой год назад не было. Люди растут, когда им доверяют. Банальность — но банальности потому и банальны, что работают.

— Завтра к двум — у Сухорукова, — сказал я. — Но сначала — к Антонине. В семь утра. Молоко не посчитается само.

Крюков кивнул, собрал тетрадь, попрощался. Ушёл.

Я остался один в кабинете. Полпервого ночи. Лампа на столе — жёлтый круг света, за ним — темнота. Портрет Ильича на стене — Брежнев, не Ленин, хотя Ленин тоже есть, в коридоре. Красное Знамя в углу — наше, заработанное, с бахромой и золотыми буквами «Победителю социалистического соревнования». Блокнот на столе — исписанный, с загнутыми страницами.

Год.

Ровно год назад — ноябрь семьдесят восьмого — я лежал в районной больнице и не понимал, где я, кто я и зачем. Тело — чужое, жизнь — чужая, жена — незнакомая женщина, дети — чужие дети. Колхоз — разваливающееся хозяйство с пьяным кладовщиком, дохлыми тракторами и планом, который не выполнялся десять лет подряд.

А теперь — встречный план. Повышенные обязательства. Область смотрит. Район ждёт. Враги точат зубы.

Знаете, что самое странное? Мне это нравилось. Нравилось — по-настоящему, не как «нравилась» работа в «ЮгАгро», где я был винтиком в механизме, пусть и важным винтиком. Здесь — я был механизмом. Здесь каждое мое решение влияло на жизнь трёхсот человек. Здесь не было совета директоров, не было акционеров, не было отдела compliance. Был я, был колхоз, были люди. И — план, который нужно выполнить.

В прошлой жизни я бы назвал это «предпринимательским кайфом». Тем самым чувством, когда ставка высока, ресурсы ограничены, а ты — один против мира. Только мир здесь — не рынок с конкурентами и регуляторами. Мир здесь — плановая экономика, где каждый успех — приговор к новому, ещё большему успеху. Храповик. Лестница, у которой нет площадки для отдыха.

Но отступать некуда. Позади — Хрящев с его интригами, Нина с её блокнотом в шкафу, повышенные ожидания района, семья, которая впервые за пятнадцать лет поверила в отца и мужа. Впереди — план, который нужно превратить из цифр в зерно, в молоко, в жизнь.