Константин Градов – Дон (страница 32)

В Калач он прибыл шестнадцатого июля, в эшелоне с тремя другими стрелками-радистами. В палатке у штабной четверо сидели две недели без машин, без работы, в ожидании.

Михаил все эти две недели по утрам делал одно и то же. Вставал в пять. Шёл умываться к бочке у мастерской. Возвращался в палатку, доставал из своего вещмешка самодельную отвёртку — короткий стальной стержень, сплющенный с одного конца, обмотанный с другого тонким куском кожи — и проверял ею крепления своей собственной мелочи. Это была вещь, которую он сделал сам в Куйбышевской области, на курсах, из обломка от штампа. Отвёртку он держал в правом нагрудном кармане, рядом с курсантской книжкой. По форме отвёртка была не лучшая, но удобно лежала в кармане, и Михаил её чинил тем, чем чинил — отцовскими привычками, которые он не помнил, но которые у него в руках откуда-то были.

С двадцать восьмого июля, когда Кравцов в полку читал приказ номер двести двадцать семь, Михаил стоял в общем строю у штабной. Он стоял на правом краю четвёрки стрелков-радистов, чуть позади, не выделяясь. Приказ Михаил слушал, без выражения. У него в Лохвицком районе на Суле сейчас, в восьмой месяц немецкой оккупации, мать одна. Михаил приказ принял молча, как и все.

Восьмого августа в восемь утра восемь двухместных Ил-2 прилетели в Калач с авиабазы под Камышином.

Я стоял у штабной, как и весь полк, и смотрел, как они садятся. Первый зашёл на полосу с северного захода, выровнялся, коснулся колёсами, прокатился до конца, развернулся в углу. Второй — за ним. Восемь машин сели одна за одной с интервалами в двадцать секунд. На последней в задней кабине под фонарём виднелась голова стрелка-перегонщика в шлемофоне — стрелки-перегонщики тоже шли с машинами, по одному на каждую, и они после посадки сходили с крыла, забирали свои планшеты и уходили к полевой почте за сводным транспортом обратно на базу.

Машины внешне отличались от старого Ил-2 одной плоскости: задней кабиной с турельной установкой и приподнятым гаргротом за ней. Цвет был тот же — тёмно-зелёный сверху, светло-голубой снизу. Бортовые цифры на новых машинах были стандартные, выкрашенные белым, без обводки, без щербин. На моей новой семёрке у бортовой цифры «7» белая обводка была ровная, без пятна. Старая семёрка у меня в полку отличалась по щербине у обводки — следу от февральской пули в Кашине. На новой семёрке этого следа не было.

Прокопенко стоял у моей старой семёрки в её последний день в Калаче. Старую увозили сегодня, после обеда, своим ходом — с другим лётчиком, перегонщиком, который пришёл из тыловой группы. Он отгонит её в запасной полк под Камышин, и там она будет служить учебной, как у нас в Кашине осенью сорок первого служили учебными машины первых серий.

Я подошёл к Прокопенко.

— Григорий Тихонович, она готова к перегону?

— Готова. Мотор проверен утром, давление масла в норме. Курс задан, заправка полная. Я её обхожу в последний раз, проверяю по списку.

— Сколько у тебя по списку?

— Сорок восемь пунктов. Я их с осени сорок первого проверяю по семёрке каждый раз перед длинным перегоном. Сейчас проверяю в первый раз — для другого.

Прокопенко обошёл машину от носа против часовой. У крыла он положил левую ладонь на лонжерон — это была его старая зимняя манера, по которой он проверял лонжерон на скрытые трещины через тепло руки. Зимой это работало по контрасту с инеем; летом — по контрасту с прогретым металлом. У Прокопенко по этому методу за полтора года в полку было три или четыре случая, когда он находил скрытую трещину раньше штатной дефектоскопии. Один раз — на машине Беляева в декабре сорок первого, под Можайском. Машина после того ремонта дожила до апреля и переправилась с Беляевым в другой полк целой. Два других случая я не помнил по дате, помнил по жесту и по короткой фразе: Прокопенко обнаруживал, Прокопенко сообщал, Прокопенко чинил. Это была одна из его манер, на которую полк в эту полтора года тихо полагался. Сегодня лонжерон у него под рукой был ровный, без сюрпризов. Прокопенко на это не реагировал — просто принял к сведению. Он отошёл от лонжерона, прошёл к носовому щитку.

У носового щитка он постоял дольше. По правому борту у носа на старой семёрке у нас была щербина от февральской пули, светлое пятно внутри белой обводки бортовой цифры. Прокопенко на это пятно сегодня посмотрел в первый раз с конца апреля. До конца апреля он не закрашивал — я ему так и не сказал, надо ли. Сегодня — он стоял у этого пятна, оглядывал его. Не дотрагивался.

— Закрасить? — обронил я негромко, не приближаясь.

— Не надо. Пусть так уйдёт. Учебной машине щербина не помешает. У них там в учебном полку щербина — это история. Я её даже маркером отметил бы, если бы маркер был.

— Без маркера обойдёмся.

— Обойдёмся, история останется в металле.

Он отошёл от носа. Семёрка стояла под утренним солнцем в последний раз в Калаче. По её правому борту у бортовой цифры лежала тонкая полоса утренней тени от навеса. На крыле сверху сидела одна оса — прилетела к нагретому металлу, посидела секунду, улетела. Прокопенко осы не заметил. Я заметил, но не сказал.

К десяти утра старая семёрка выкатилась на полосу. Перегонщик — лейтенант из тыловой группы по фамилии Сонин — сел в кабину, защёлкнул фонарь. Прокопенко стоял у крыла, провожал. Машина тронулась, прошла по полосе, оторвалась. Сонин ушёл на северо-восток, в Камышин.

Прокопенко постоял ещё с минуту, потом пошёл к новой семёрке. У неё у моторного отсека уже работал Хрущ — раскрывал каркас, проверял проводку, оценивал, что в новой машине отличается от старой. Прокопенко сел рядом с ним на ящик и начал обход новой машины — теперь по списку из сорока восьми пунктов, но по новой машине, у которой по списку через час он добавит ещё восемь — по задней кабине.

К полудню четверо стрелков-радистов прибыли к капонирам.

Они шли строем по четыре, в одной линии, в новых гимнастёрках без шинелей. Бабенко был с ними в линию — он сегодня по моему приказу шёл вторым из лётчиков, кого распределяли первым. К Бабенке шёл Антонов, Иван Петрович, из Курска. К Морозову на машину пары — Чернега, Григорий Фёдорович. К Гладкову — Колесников, Тракторозаводский район Сталинграда. Ко мне — Михаил Степанович Ковальчук, из Лохвицкого района Полтавской области.

Я стоял у новой семёрки. Прокопенко рядом, с папкой по новой машине в правой. Михаил отделился от строя, подошёл, остановился в трёх шагах.

— Товарищ старший лейтенант, сержант Ковальчук, по распределению — к вашей машине.

— Михаил Степанович, к семёрке.

— К семёрке, командир.

— Григорий Тихонович, — обернулся я к Прокопенко, — стрелок твоей семёрки.

Прокопенко не сразу. Он сначала закрыл папку, отложил её на ящик, оглянулся на Михаила. По его лицу я понял — не лицом, а одной чёрточкой у правого виска, что Прокопенко на Михаила сейчас смотрит не как на нового сержанта, а как на полтавчанина. У Михаила говор был такой же, как у Прокопенко, только моложе и тоньше. Прокопенко это услышал сразу, по двум словам «командир» и «к семёрке».

— Григорий Тихонович Прокопенко, техник машины, — обронил он негромко. — Откуда ты, сержант?

— Лохвицкий район, Полтавская область, село на правом берегу Сулы.

— Я с Полтавщины. С Гадячского района. Это от тебя — севернее, по правому берегу Псла.

— Я знаю Гадячский. У меня там был дядя по отцовской линии, до тридцать четвёртого.

Прокопенко на секунду задержал глаза на Михаиле. На «до тридцать четвёртого» он не задал вопроса. На «по отцовской линии» — тоже не задал. У него за полтора года в полку выработалась эта манера: услышать намёк на семейную линию, не уточнять, отложить уточнение на следующий раз. Он шевельнул подбородком — принял.

— Хорошо. Когда тебя в кабину?

— По графику Бурцева — после обеда. Сегодня в шестнадцать ноль ноль.

— К шестнадцати я машину проверю по задней кабине. Турельная установка, патронные ленты, переговорное устройство. К шестнадцати — будь готов сесть, не садись до меня.

— Понял, Григорий Тихонович.

Прокопенко поднял папку с ящика и пошёл к моторному отсеку. Михаил остался у меня. Я смотрел на него с расстояния двух шагов. По росту он был среднего; ниже Бабенки, выше Воробьёва; плотный, не худой. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные, у виска слева — тонкая белая прядь, видимая даже из-под пилотки. Она была не седина в её обычной форме — не серебристая, а матовая белая, узкая, шириной в палец. Я её заметил сразу. Михаил по моему взгляду понял, что я заметил, и негромко обронил:

— Это с детства, командир. С шести лет. По матери говорят, что я в шесть лет провалился под лёд на Суле, и после этого у меня прядь побелела.

— Понятно, Михаил Степанович.

— Я не люблю, когда спрашивают, потому что у меня нет хорошего ответа. С шести лет — и всё.

— Я не спрашиваю тебя, Михаил.

Михаил не ответил сразу. По нему я понял, что он мне за это «не спрашиваю» — благодарен, и что он за две недели в палатке у штабной этот вопрос слышал, видимо, от каждого второго в полку. От лётчиков — реже, от стрелков рядом — чаще. Сегодня я ему этого вопроса не задам, и в дальнейшем не задам тоже.

— Семёрка — у тебя сзади будет рабочее место, — обронил я, переходя к делу. — Турельная установка с пулемётом УБТ. Патронных лент у тебя в кабине будет двести пятьдесят патронов в трёх лентах. Переговорное устройство — стандартное, через шлемофон, с двумя кнопками — приём и передача. Полётный режим — горизонтальный, ты ничего не делаешь руками, кроме смотришь назад. В бою — отбиваешь хвост.