Константин Горюнов – Цена крышечки (страница 16)

А это дорогого стоит.

Даже дороже всех крышечек в Пустоши.

Эпилог: Право на жизнь

Прошёл год.

Поселение, которое мы заняли, теперь не узнать. Дома отремонтированы, улицы расчищены, вокруг вырос частокол — настоящий, бревенчатый, с вышками по углам. Лось настоял: «Пустошь не прощает расслабленности». Мы его послушали.

Народу прибавилось. За год пришли новые люди — кто от бандитов бежал, кто из других мест, где стало совсем невмоготу. Теперь нас почти сотня. Есть своя кузница, пекарня, даже школа — Петька там учителем работает, представляете? Учит детей картам, навигаторам и как выживать в Пустоши. Самому-то всего пятнадцать, но выглядит на все двадцать. Пустошь старит быстро.

Я сижу на крыльце своего дома — теперь у меня отдельный дом, не комната в бункере — и смотрю на закат. Солнце всё такое же оранжевое, но уже не кажется зловещим. Привык. Или просто научился видеть в нём красоту.

Рядом плюхается Змей. Хромает до сих пор — осколок задел нерв, навсегда останется. Но не жалуется. Просто ходит чуть медленнее, зато стреляет так же метко.

— Куришь? — протягивает самокрутку.

— Не курю.

— А я вот начал. Нервы, говорит Рая. А какие нервы? Всё же хорошо.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Мы молчим. Смотрим, как солнце садится за горизонт.

— Слушай, Стас, — говорит вдруг Змей. — А ведь я тогда, когда пришёл к вам, не верил, что всё это возможно.

— Что именно?

— Ну, вот это. — Он обводит рукой посёлок, людей, детей, бегающих по улице. — Дом. Семья. Спокойная жизнь. Думал, в Пустоши такого не бывает.

— Бывает, — отвечаю я. — Если захотеть.

— Или если встретить правильных людей.

Он замолкает. Где-то внизу Костяныч тренькает на гитаре — новую песню сочинил, про любовь. Настя сидит рядом, уже с пузом — второго ждут. Первому, Костику, уже полгода, орёт как резаный, но все только умиляются.

Петька выбегает из школы, за ним толпа ребятишек. Разбегаются по домам, а Петька подходит к нам.

— Дядь Стас, а дядь Змей, пойдёте завтра со мной в разведку? Новые тропы проверить надо.

— Пойдём, — кивает Змей. — С утра.

— Ура! — Петька убегает.

— Энергии — через край, — усмехаюсь я.

— Молодой. — Змей затягивается. — Хороший парень растёт.

— Твоя школа.

— Не, общая.

Подходит Лось. Садится на ступеньку, достаёт флягу.

— Помянем? — предлагает.

— Давай.

Мы пьём самогон. Крепкий, Костяныч научился хорошо гнать.

— За тех, кого нет, — говорит Лось.

— За них, — отвечаем мы.

Вспоминаем Серёгу, оставшегося в коллекторе. Саныча, убитого в поселении. Григория Ивановича — от него так и нет вестей, но мы надеемся, что он жив. И всех наших, кто лёг в землю за этот год.

— Знаешь, — говорит Лось. — Я думал, после всего, что было, уже не смогу жить нормально. Всё казалось, что война не кончится. А она кончилась.

— Война не кончается, — возражает Змей. — Просто иногда бывают перемирия.

— Долгие перемирия, — уточняю я. — На всю жизнь, если повезёт.

— Повезло, — кивает Лось.

Мы сидим молча. Вечер опускается на поселение. Где-то за стеной воют псы — далеко, не опасно. Зажигаются огни в домах. Баба Нюра выгоняет кур на насест — двухголовая уже старая, но всё ещё несётся. Говорят, её яйца приносят удачу. Мы не спорим.

— Пойду я, — поднимается Лось. — Завтра обход с утра.

— Иди.

Змей тоже уходит. Остаюсь один.

Смотрю на небо. Звёзды проглядывают сквозь дымку. Где-то там, за ними, осталась старая жизнь. Москва, работа, кофе по утрам. Иногда кажется, что это был сон. Иногда — что это и есть сон, а явь — здесь.

Но здесь хорошо. Здесь по-настоящему.

В кармане у меня лежит крышечка. Обычная, ржавая, от «Ядер-Колы». Я ношу её на память. О том, с чего всё начиналось. О том, сколько их было — и сколько ещё будет.

Захожу в дом. На столе — ужин, который оставила Рая (да, мы теперь вместе, так вышло). Её сын, мой приёмный, уже спит. Тихо, спокойно.

Сажусь за стол, ем не спеша. Думаю о завтрашнем дне.

А завтра будет новый рассвет. Новая работа. Новая жизнь.

И это — главное.

Потому что право на жизнь мы заработали. Крышечками, кровью, друзьями. Каждый своей ценой.

И она того стоила.