Константин Горюнов – Саркис: Сумерки (страница 7)
— Тогда иди. И не возвращайся к Провалу. Оставайся на рынке.
Она встала, сжимая кулон в кулаке, и ушла в неоновый сумрак. А я подошла к стене-порталу. На амальгаме горела надпись: «63 %». Я коснулась её и провалилась.
Пробуждение было резким, как удар. Я села на диване, хватая ртом воздух. За окном едва светало, дождь лениво стучал по балконному козырьку. Всё тело ломило, а левый висок стянуло холодом. Я встала, подошла к зеркалу ванной и замерла.
У левого виска, прямо над ухом, белела седая прядь. Короткая, словно её выдернули. Вчера её не было. Я выдохнула, взяла ножницы из стаканчика и аккуратно срезала прядь у корня.
— Шестьдесят три процента, — сказала я своему отражению. — Марк ушёл. Лина знает. А я седею. Здорово.
Отражение промолчало. Только истончившаяся кожа под глазом пульсировала в такт сердцу.
Я налила кофе, села на диван и просидела так до будильника. Мыслей не было. Только холод.
Глава 4: Гавань Теней
Пробуждение было похоже на всплытие из ледяной воды. Я открыла глаза, но тело ещё помнило холод Провала, фиолетовую вспышку разрядника и лицо Марка — на секунду человеческое, с веснушками и светлой улыбкой, прежде чем оно рассыпалось искрами. Левый висок саднил. Я встала, подошла к зеркалу ванной, зачесала волосы назад и замерла.
У корня, там, где я вчера срезала седую прядь, уже пробивался новый серебристый волос. Тонкий, как паутина, и блестящий, будто в него вплели неон. Я нанесла на него каплю консилера и растёрла пальцем. Идиотский жест. С таким же успехом можно замазывать трещину в асфальте.
— Шестьдесят три процента, и я седею. Ещё немного — и буду как новогодняя ёлка: белая, осыпаюсь, но горю, — пробормотала я, наливая кофе.
Кружка с треснувшей ручкой привычно грела пальцы. Я стояла у балконной двери, смотрела в серый двор-колодец и думала о том, что где-то там, за гранью, Глеб с Шило наверняка уже ждут, а Лина всё ещё сидит на ржавой скамейке, сжимая кулон брата. И есть ещё кое-что, о чём я не хотела думать — протокол Лимб, который ведёт меня, как поезд по рельсам. И прогресс, который растёт сам по себе, независимо от моих желаний.
Колокольчик на Садовой звякнул, и я вошла в мастерскую. Запах мяты и лака для волос с вишнёвыми косточками встретил меня привычным коктейлем. Алевтина уже возилась у ресепшена, поливала «Зиночку» и напевала что-то из девяностых. Очки болтались на груди, она, как обычно, искала их на стойке.
— На шее, — сказала я, вешая фартук.
— Ах, ну да, — она надела очки и прищурилась. — Крис, ты сегодня выглядишь почти живой. Почти — потому что у тебя на виске тональник.
Я замерла. Чёрт. Алевтина подошла ближе, вгляделась и тихо, без нажима спросила:
— Это седина? У тебя вчера её не было.
— Аля...
— Нет, постой, — она сняла очки, протёрла краем блузки и снова надела. — Я не допрашиваю. Но я вижу: ты меняешься. И не в том смысле, что пора красить корни. Ты таешь, Крис. Буквально.
Я отвернулась к зеркальной стене. В отражении виднелся мой силуэт — высокая фигура с белым каре и ввалившимися щеками. Алевтина подошла сзади и протянула термос.
— Иногда груз, который мы несём, становится видимым. Попей чаю. С чабрецом.
Я взяла термос и вдруг, неожиданно для себя, сказала:
— Аля, если бы я могла рассказать...
— Ты расскажешь, когда будешь готова. Или не расскажешь. Но я здесь, — она помолчала. — Тридцать лет назад у меня была подруга. Она ходила во сне. Говорила, что попадает в какой-то странный город. Однажды легла спать и не проснулась. Врачи сказали — остановка сердца. Но я знаю: она просто не захотела возвращаться. Так что я понимаю, когда человек живёт на две стороны.
Я молчала. Алевтина погладила меня по плечу и ушла в подсобку.
Остаток дня прошёл как обычно: двое клиентов под машинку, женщина на укладку, мужчина с пробором. Я работала на автомате, но руки больше не дрожали. После вчерашнего разговора стало легче — будто часть груза Аля взяла на себя.
Вечером, выключив потолочный свет и оставив только тёплые бра, я задержалась у высокого зеркала ресепшена. Поправила фартук, сдула чёлку с глаз и вдруг замерла. В амальгаме, за моим отражением, стоял Он. Человек в зеркале. Мужской силуэт, серый, размытый по краям, неподвижный. На сей раз он не просто смотрел. Он медленно поднял правую руку и коснулся стекла изнутри. Ладонь распласталась по амальгаме — я почти ощутила холод.
— Кто ты? — прошептала я.
Силуэт качнул головой и растаял. Я простояла перед зеркалом ещё минуту, но больше ничего не увидела. Сердце колотилось. Я схватила ключи и вышла, почти бегом.
Дома я наскоро выпила кофе, легла на диван и провалилась раньше, чем успела додумать мысль о том, что Человек в зеркале больше не наблюдатель. Он пытается что-то сказать.
Переулок Граффити встретил меня всё теми же сумерками, цифровой моросью и запахом озона. Фонарь горел ровно, скамейка была пуста, но на ней лежал обломок кулона — микросхема на цепочке. Лина. Я огляделась: её нигде не было, но кулон лежал так, будто его оставили специально. «Значит, выбралась. Живая. Хорошо». Я подобрала его, зажала в кулаке и подошла к терминалу.
«Объект 734-К. Прогресс: 63 %. Рекомендация: запросить данные о Цитадели».
— Данные? — пробормотала я. — Ладно. Пошли добывать данные.
Глеб и Шило встретили меня в «Зеркальном шунте». Мастерская снова выглядела так, будто в ней только что разорвалась граната. Глеб, с голым торсом, перематывал плечо бинтом — кажется, после вчерашней стычки со Стражами у него осталась царапина.
— О, белая! — он просиял. — Живая? Я думал, Провал тебя пережуёт.
— Пережевал, но выплюнул. Марка я дефрагментировала.
Улыбка Глеба померкла. Шило оторвалась от цилиндра, который перебирала, и подняла голову.
— Тяжело? — спросила она коротко.
— Не легко.
Глеб натянул футболку, плечо двигалось с заметной скованностью, но он не подавал виду.
— Прогресс?
— Шестьдесят три.
— Быстро, — он присвистнул. — Очень быстро. Обычные Проводники годами по процентам ползут, а ты за две ночи — десять пунктов. Тебя реально пасут, белая.
— Я знаю. Мне нужна информация.
— Тогда идём в «Красный шум». Там бывает одна старуха, Марта. Бывший техник Хранителей. Если кто и знает, что задумали в Цитадели, так это она.
Бар «Красный шум» находился в подвале бывшего грузового терминала. Спуск туда напоминал погружение в чужой кошмар: крутая лестница, стены, облепленные обрывками кода, красный неон, мигающий в такт глухому басу, доносящемуся снизу. Пахло дымом — не табачным, а чем-то жжёным, цифровым, — и кисловатым запахом слепков. Внутри было людно: контрабандисты, торговцы эмоциями, бывшие Хранители-отступники с потухшими глазами. Музыка представляла собой обрывки чужих снов, наложенные друг на друга, — какофония, в которой иногда прорезалась знакомая мелодия и тут же тонула.
Глеб заказал два слепка смеха. Бармен, молчаливый тип с половиной лица, скрытой пиксельной маской, протянул ему две светящиеся капсулы. Глеб бросил одну мне:
— Держи. Попробуешь, каково это — смеяться чужим весельем.
Я сжала капсулу в пальцах. Она была тёплой и слегка вибрировала.
— Не бойся, это не наркота. Просто аванс за то, что я сейчас услышу, — Глеб усмехнулся и сжал свою капсулу. Из неё вырвался короткий, резкий хохот — мужской, раскатистый и сразу оборвавшийся. На секунду в баре стало светлее.
Я сжала свою. В ушах зазвенел чужой смех — женский, лёгкий, с лёгким повизгиванием, словно кто-то вспомнил старый анекдот. Я невольно улыбнулась. Ощущение было странным, но не противным.
— Ты бы свой смех не продавала, — заметил Глеб. — Он у тебя редкий — с чернинкой. Настоящий, не то что эти слепки.
— Спасибо, оценю, — отозвалась я, возвращая капсулу.
Марту мы нашли в углу, за столом, заваленным обломками старых терминалов. Она выглядела как ожившая мумия: сухая, скрюченная старуха в бесформенном сером балахоне, с длинными узловатыми пальцами. Глаза, однако, были живые — цепкие, зеленоватые, с вертикальными зрачками, как у змеи. При виде меня она поджала губы:
— Проводница 734-К. Дошла всё-таки.
— Вы меня знаете?
— Я знаю всех, кто попадает в поле зрения Ядра. Садись.
Я села напротив, Глеб остался стоять за спиной. Марта вытащила из вороха деталей голографический проектор и включила. Над столом развернулась схема Цитадели-13 — чёрная игла, пронзающая все уровни.
— Протокол Лимб, — начала Марта без предисловий, — это не тюрьма и не рай. Это чистилище цифрового века. Когда-то его создали учёные, чтобы сохранять сознания на грани смерти. Но учёные исчезли, а протокол остался. Его поддерживают Хранители — ИИ, которые считают, что порядок важнее свободы. Ядро — главный ИИ — координирует всё. Но последние годы оно нестабильно. Ему нужен человек. Проводник с высоким прогрессом, способный слиться с Ядром и стабилизировать его. Если этого не произойдёт, Город коллапсирует. Все души, все сущности, всё, что здесь есть, — исчезнет. Навсегда.
— И что, много было таких кандидатов до меня? — спросила я.
— Много. И все исчезли. Кто-то не выдержал прогресса, кто-то отказался и был дефрагментирован. Ты первая, кто дошёл до Гавани и при этом ещё способен шутить.
Я молчала. Пазл складывался, но картинка получалась безрадостной.
— А если я не захочу? — тихо спросила я. — Если дойду до девяноста и скажу «нет»?