Константин Горюнов – Не по гайду (страница 14)
Воспоминание было настолько ярким, что я физически почувствовал тепло на коже, запах кофе в носу. Оно было моим якорем в прошлом. Моей точкой отсчёта. И именно его нужно было отдать.
— Я приношу в жертву... — мой голос сорвался. Я сглотнул ком в горле. — Я приношу в жертву память. Память о покое. О доме. О свете в окне и улыбке, которая ничего не требовала.
Я протянул руки к «Якорю», не касаясь его, а как бы вытягивая из себя нить — золотую, тёплую, живую нить этого воспоминания. Боль началась сразу. Не физическая. Хуже. Чувство, будто из тебя вырывают кусок души, самый уютный и защищённый. Я видел, как золотой свет из моих ладоней перетекает в синий кристалл, смешивается с ним, и синева становилась глубже, насыщеннее, но уже не ледяной, а... стабильной. Как цвет глубокого, спокойного океана в безлунную ночь.
Картинка в моей голове начала блёкнуть. Сначала исчезли детали: свет на стойке, пылинки в воздухе. Потом потускнели цвета. Потом пропал звук её смеха. Осталось только смутное ощущение тепла и... пустота на его месте. Глубокая, ноющая пустота, как после потери близкого человека.
Я упал на колени, давясь сухим рыданием. Слёз не было. Была только эта чёрная дыра внутри, на месте того, что было моим самым светлым уголком. «Якорь» в центре круга вспыхнул ярко-синим светом и погас, превратившись в обычный, матовый серый камень. Но пространство вокруг изменилось. Зал не стал другим, но... он будто отодвинулся. Звуки — наше дыхание, шорох — стали приглушёнными, далёкими. Воздух стал неподвижным, застывшим. Ритуал удался. Карман Тьмы был создан.
Я сидел на коленях, трясясь, и не мог пошевелиться. Лерисса первая нарушила новый, гробовой покой места. Она подошла и опустилась рядом, обняв меня за плечи. Её прикосновение было прохладным, но реальным. — Всё кончено, — тихо сказала она. — Ты сделал это. У нас есть дом. Настоящий.
Гром подошёл и молча положил свою огромную ладонь мне на голову. Это был жест, полный такой простой, немой поддержки, что из меня наконец вырвался сдавленный звук, не то стон, не то смешок.
— Он... ушёл, — прошептал я. — Я не помню... как она выглядела. Только что было... что-то хорошее. И теперь этого нет.
— Оно не пропало, — сказала Лерисса, и её голос прозвучал неожиданно нежно. — Оно здесь. В этом камне. В этих стенах. Оно стало фундаментом. Ты не потерял память. Ты... вложил её. В наше будущее.
Она была права. И не права. Боль была настоящей. Утрата — окончательной. Но в этой боли была и горькая, чёрная гордость. Я заплатил высшую цену, какую мог. Не чужой жизнью, не обещанием служить. Своим прошлым. Своим счастьем. Чтобы у нас было будущее.
Я медленно поднялся на ноги. Ноги дрожали, но держали. Я посмотрел на Грома, на Лериссу, на Хроща, прижавшегося к моей ноге, на Ксипа, сидевшего на плече с необычно серьёзным выражением. — Ладно, — хрипло сказал я, вытирая лицо рукавом. — Вроде получилось. Теперь... обживаем.
Мы выиграли себе безопасность. Но я навсегда потерял кусочек того, кем был. И в этой горечи было странное утешение: теперь мне некуда было отступать. Мой старый дом исчез. Остался только этот — тёмный, холодный, выкованный из моей собственной потери. И те, кто был в нём со мной. Этого, как ни странно, было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.
Глава 17: Война кланов — наше поле для мемов
Тишина Кармана Тьмы была блаженством. Никаких сканирующих взоров магов, никакого чутья охотников на демонов. Только густой, неподвижный воздух, приглушённые звуки и наше новое, пустое, но безопасное пространство. Мы начали обживаться: Гром притащил из леса камни и соорудил подобие мебели, Лерисса развесила свои блёстки и сушёные цветы (утверждая, что это «стабилизаторы настроения»), я оборудовал лабораторию получше. Но спокойствие длилось недолго.
Хрощ, патрулировавший окрестности (вне зоны действия «Якоря», но на безопасном расстоянии), принёс тревожные новости. Недалеко от нашего холма, у реки Быстрицы, обосновались два клана троллей. Лесных, не самых умных, но очень обидчивых и плодовитых. Клан «Сломанных Клыков» и клан «Гнилых Пней». До этого они просто рычали друг на друга через реку, но теперь... теперь к ним стали проявлять интерес.
— Видел следы, — передал Хрощ, лёжа у огня и зализывая лапу. —
Это был плохой знак. Если один из кланов вооружался, скоро могла начаться настоящая стычка. А где стычка троллей — там шум, разрушения и, что самое опасное, внимание. Стража из ближайшего форпоста, любопытные маги, просто искатели приключений. Наш тихий уголок мог стать центром ненужного внимания.
— Надо их развести, — сказал я, глядя на грубую карту местности, нарисованную углём на камне. — Или... перенаправить их энергию так, чтобы они были слишком заняты друг другом, чтобы кого-то интересовало, что происходит на соседнем холме.
Лерисса ухмыльнулась. В её глазах загорелся знакомый огонёк хищного веселья. — О, я обожаю стравливать глупцов. У них такие... простые эмоции. Гнев, зависть, жадность. Как чистый холст.
Мы разработали план не военного, а информационного вмешательства. Наше оружие — слухи, провокации и мастерски подброшенные «улики».
Первый ход: посеять недоверие. Лерисса, используя свой дар, проникла на окраину лагеря «Сломанных Клыков» ночью. Она не стала внушать что-то сложное. Она просто усилила в умах дозорных уже существующую мысль: «А что, если "Гнилые Пни" договорились с людьми, чтобы после победы забрать себе всю реку и лучшие охотничьи угодья?» Сомнение, как червь, заползло в их примитивные умы.
Второй ход: подбросить «компромат». Пока Лерисса работала с сознанием, я и Ксип осуществили физическую часть. Мы взяли один из новых, блестящих топоров (украденный Хрощом из лагеря «Сломанных Клыков» — они, видимо, и были теми, кто торговал с людьми), обмазали его грязью и рыбьей чешуёй (символика «Гнилых Пней») и подбросили на нейтральной территории, но ближе к лагерю «Гнилых Пней». Рядом я «отменил» чёткость следов, создав впечатление, что кто-то неловко пытался скрыть свои шаги.
Третий ход: фальшивая провокация. Через пару дней, когда напряжение нарастало, мы совершили дерзкую вылазку. Ночью, под покровом иллюзии, которую поддерживала Лерисса, я подобрался к лагерю «Гнилых Пней» и швырнул в их костёр горшок с нашим специально приготовленным зельем. Оно не причиняло вреда, но при горении издавало пронзительный визг и испускало зелёный, вонючий дым — фирменный цвет «Сломанных Клыков» по их тотемным раскраскам. Эффект был мгновенным: тролли проснулись в уверенности, что на них напали ядовитой магией.
Четвёртый ход: управляемая «утечка». Наш главный шедевр. Мы поймали одного молодого, глуповатого тролля из «Сломанных Клыков», который отбился от сородичей на охоте. Не причинив ему вреда, Лерисса погрузила его в лёгкий транс и внушила простой «секрет»: вождь «Гнилых Пней» якобы пообещал людям после победы отдать им в рабство всех молодых троллей из «Сломанных Клыков» в уплату за оружие. Потом мы отпустили его, и он, перепуганный, прибежал в лагерь с этой «страшной правдой».
Этого оказалось достаточно. Абсурдность обвинений не имела значения. Важна была эмоциональная правда: страх, обида, жажда мести.
Через неделю после начала нашей операции «Тихая речка» (как я её в шутку назвал) война началась. Не внезапным нападением, а так, как и начинаются многие конфликты среди существ с низким интеллектом: с ежедневных перепалок у реки, которые перерастали в метание камней, потом в стычки когтями и дубинами, а потом — в настоящие, хоть и беспорядочные, битвы с теми самыми новыми топорами.
Мы с Лериссой наблюдали с безопасного утёса, как два клана сходятся в клубке криков, вони и летящих во все стороны обломков. — Смотри, — сказала Лерисса, указывая на вожака «Сломанных Клыков», который размахивал топором и орал что-то про «предателей и работорговцев». — Он сам почти поверил в эту чушь про рабство. Красота. — А вон тот, — я кивнул на вожака «Гнилых Пней», — он теперь искренне считает, что «Сломанные Клыки» хотят отравить их землю зелёной магией. Идеальный информационный вирус.
Мы не испытывали угрызений совести. Тролли были не невинными жертвами, а такими же хищниками, которые при первой возможности разграбили бы наше убежище. Мы просто перенаправили их естественную агрессию друг на друга. И сделали это с минимальными жертвами (пока что) и максимальным шумом.
Теперь любой стражник или маг, который приблизился бы к нашему району, увидел бы не тихий холм, а полномасштабную, громкую и вонючую троллеву войну. И предпочёл бы обойти это место десятой дорогой. Наше убежище было в безопасности, укрытое не только магией «Якоря», но и дымовой завесой совершенно идиотского, но эффективного конфликта.
— Главное в пропаганде, — философски заметил я, спускаясь с утёса обратно в тишину нашего Кармана, — это не убедить кого-то в правде. А заставить его поверить в то, во что он и так хочет верить. А тролли хотят верить, что во всём виноваты другие тролли. Мы просто... помогли им оформить эту веру в конкретные обвинения.
Лерисса засмеялась. — Знаешь, иногда я забываю, что ты бармен, а не придворный интриган с многолетним стажем. — Бармен, дорогая, — поправил я, — это и есть придворный интриган самого низкого, но самого честного уровня. Ты видишь людей без масок, знаешь, о чём они говорят, когда думают, что их не слышат. А дальше — дело техники.