Константин Горюнов – Бармен Пустоши. Книга 1: Катаклизм (страница 2)

Сколько она провалялась? Часы? Сутки? Судя по серости за окном, было утро. Но как понять, какое? Вчерашнее или уже сегодняшнее?

Рюкзак. Где её рюкзак? Она лихорадочно огляделась. Вот он, под грудой какого-то тряпья, чудом не придавленный тяжёлым. Диана рванула к нему, упала на колени, расстегнула. Фляга с виски – цела. Телефон – разбит вдребезги, экран чёрный, не подаёт признаков жизни. Записная книжка – на месте. Всё остальное – мелочи, которые сейчас казались неважными.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Тишина. И в этой тишине вдруг отчётливо донёсся звук: кашель. Сухой, надсадный, человеческий.

– Михалыч?! – крикнула Диана и рванула на звук, перебираясь через завалы, как кошка, забыв про слабость и дрожь в ногах.

Он был под грудой лёгких обломков – куски гипсокартона, щепки, тряпки. Видимо, его накрыло тем, что осталось от перегородки. Диана откидывала мусор руками, не чувствуя, как щепки впиваются в ладони. Когда она оттащила последний кусок, у неё перехватило дыхание.

Михалыч был жив. Но выглядел он хуже некуда. Лицо серое, в кровоподтёках, губы потрескались, запёклись. И нога. Левая нога ниже колена была замотана какой-то тряпкой, но тряпка насквозь пропиталась кровью, уже почерневшей, засохшей. Из-под неё торчал край стекла – осколок вошёл глубоко, почти по самое основание.

– Живой, – выдохнула Диана и сама не узнала свой голос – столько в нём было облегчения.

Михалыч приоткрыл глаза. Мутные, красные, с лопнувшими сосудами. Уставился на неё, долго не моргая, будто не узнавая. Потом губы шевельнулись:

– Ты… цела?

– Я цела. А ты дурак старый. Под стекло полез?

Он попытался усмехнуться, но вышло жалкое подобие улыбки – перекошенной, болезненной.

– Ага… решил… проверить… на прочность… стекло… дурак… оно крепче оказалось…

Диана огляделась. Нужна была вода, чтобы промыть рану. Чистая вода. Она окинула взглядом разгромленный бар – всё, что могло уцелеть. Бутылки. Там, за стойкой, должен быть склад с минералкой и сладкой водой. Если повезёт, уцелело.

– Я сейчас, – сказала она, вставая. – Лежи.

– А куда я денусь, – просипел Михалыч и снова закрыл глаза.

Диана пробиралась к стойке, стараясь ступать осторожно, но кроссовки всё равно хрустели по битому стеклу. Она поймала себя на мысли, что радуется этому хрусту – значит, слышит. Значит, оглохла не насовсем.

Барная стойка чудом устояла. Тяжёлое дерево выдержало удар, хотя сама стойка съехала с места и стояла теперь под углом, подпёртая грудой обломков. Диана обогнула её и замерла.

За стойкой, скорчившись в неестественной позе, лежала девушка. Та самая, из вчерашней компании, которая заказывала «Космо» покислее. Коктейльное платье превратилось в грязные лохмотья, лицо было залито кровью, глаза открыты, но смотрят в никуда. Диана сглотнула. Подошла ближе, хотя каждая клетка кричала: не надо, не смотри, уходи.

Она присела, протянула руку к шее девушки, нащупывая пульс. Холодная. Твёрдая. Ничего.

Диана отдёрнула руку, будто обожглась. Внутри всё сжалось, к горлу снова подкатила тошнота. Она зажмурилась, заставляя себя не думать о том, что эта девушка ещё вчера смеялась, пила коктейль, строила глазки тому мачо с гелем на волосах. Где теперь тот мачо? Где все они?

Не думай. Работай.

Она открыла глаза и посмотрела на ноги девушки. Кроссовки. Новые, модные, почти чистые – видимо, в них она пришла, а туфли на каблуках оставила в машине. Диана посмотрела на свои – когда-то белые, а сейчас серые от пепла и забрызганные чем-то тёмным. Подошва на одной начала отклеиваться.

Секунда колебания. Всего одна.

– Прости, – прошептала Диана, обращаясь непонятно к кому: то ли к мёртвой девушке, то ли к себе прежней, той, которая ещё вчера считала, что есть вещи, которые нельзя делать.

Она стянула кроссовки с мёртвой. Аккуратно, стараясь не смотреть ей в лицо. Кроссовки оказались впору. Чуть великоваты, но лучше, чем её разваливающиеся. Она переобулась, чувствуя, как мерзко скользит нога в чужом, ещё тёплом носке. Но это было тепло смерти. Диана стиснула зубы.

Вода. Нужна вода.

Она нашла ящик с минералкой. Чудом уцелевший – видимо, придавленный тяжёлым столом, который принял на себя основной удар. Диана вытащила три бутылки, прижала к груди и пошла обратно к Михалычу.

Промывать рану пришлось прямо так, на полу, среди мусора. Диана делала всё, как умела – по картинкам из интернета, которые когда-то видела, и по интуиции. Стекло торчало глубоко, она боялась его трогать, просто поливала рану водой, пытаясь смыть грязь и запёкшуюся кровь. Михалыч молчал, только желваки ходили на скулах и пальцы скребли пол, впиваясь в щепки.

– Надо вытаскивать, – сказала Диана, когда вода кончилась. – Само не рассосётся.

– Вытаскивай, – выдохнул Михалыч. И добавил, глядя куда-то в потолок: – Только быстро, как пластырь. Я потерплю.

Она взялась за край осколка. Тот сидел крепко, будто прирос. Диана зажмурилась, досчитала до трёх и рванула.

Михалыч заорал. Коротко, глухо, зажимая рот кулаком, чтобы не кричать. Хлынула кровь – свежая, алая, не чета той запёкшейся. Диана, не глядя, схватила тряпку, которую приготовила заранее (оторвала рукав от своей майки – чёрт с ним, майка переживёт), и прижала к ране, давя изо всех сил.

– Терпи, старый, терпи, – бормотала она, чувствуя, как кровь пропитывает ткань, как пальцы скользят от влаги. – Терпи, я сказала.

Минута. Две. Три. Кровь вроде остановилась. Диана ослабила давление, заглянула под тряпку. Рана была жуткой – рваной, глубокой, но хотя бы не фонтанировала.

– Жить будешь, – выдохнула она и откинулась на обломки, чувствуя, что силы кончились окончательно.

Михалыч молчал, только дышал тяжело, с хрипами. Потом повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд был странный – изучающий, будто он видел её впервые.

– А ты… молодец, Дианка… – просипел он. – В отца пошла… тот тоже… не терялся…

Отец. Опять отец. Диана хотела спросить, что он знает, что за намёки были вчера, но в этот момент снаружи донёсся звук. Крик. Человеческий крик, полный животного ужаса.

Диана вскочила, метнулась к проёму, где раньше была дверь. Выглянула наружу.

И замерла.

Мир изменился. Не фигурально – буквально. Трасса М-4, ещё вчера оживлённая артерия, сейчас была перегорожена горами искореженного металла. Фуры лежали на боках, сплющенные, будто гигантская рука сжала их в кулак. Некоторые горели, выбрасывая в серое небо чёрные столбы дыма. Асфальт вздыбился, потрескался, в некоторых местах его просто не было – только чёрная, обугленная земля.

Но не это было самым страшным.

Самым страшным было небо. Серое, тяжёлое, низкое, оно давило на голову, вызывая смутную тревогу. Солнца не было видно – только ровная, однородная муть, будто мир накрыли гигантским колпаком. И отовсюду, с каждой поверхности, сочилась пыль. Пепел. Он падал медленно, невесомо, засыпая всё вокруг серым саваном.

И посреди этого апокалиптического пейзажа бежала девушка. Диана узнала её – та самая, из компании, что сидела на диване. Кажется, её звали Лера. Она была в разорванном платье, босиком, с растрёпанными волосами и безумными глазами. И бежала она прямо к фурам, которые всё ещё горели.

– Стой! – заорала Диана, выскакивая наружу. – Туда нельзя! Стой!

Но Лера не слышала. Или слышала, но не понимала. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа, к тому месту, где ещё вчера стояла их машина. К своим.

Диана рванула следом, но быстро поняла, что не догонит. Ноги увязали в пепле, он забивался в кроссовки, в штаны, в лёгкие. Воздух стал густым, противным, им было трудно дышать. Она бежала и кашляла одновременно, не сводя глаз с удаляющейся фигуры.

Лера добежала до фур. И в ту же секунду земля под ней просела.

Это произошло мгновенно. Только что девушка стояла на твёрдой, казалось бы, поверхности, а в следующее мгновение её просто не стало. Земля провалилась, открыв под собой жерло, из которого вырвался столб раскалённого воздуха. Диана, даже на расстоянии, почувствовала жар – сухой, невыносимый, прожигающий. Она упала, закрывая лицо руками, чувствуя, как плавится кожа.

Когда она подняла голову, Леры не было. На том месте, где она только что стояла, теперь зияла чёрная дыра, из которой сочился горячий воздух, искажающий пространство. Вокруг дыры пепел спекся в стекловидную корку.

Диана сидела на коленях в пепле и смотрела на эту дыру. Внутри было пусто. Ни страха, ни ужаса, ни жалости. Пустота. Только стучало в висках: «Не выходи. За мной. Они рядом».

– Диана! – донёсся хриплый крик из бара. – Диана, назад! Живо!

Михалыч. Она встала, пошатываясь, и побрела обратно, стараясь не смотреть в сторону чёрной дыры. В голове билась одна мысль: «Это только начало. День второй. А я уже считаю смерть».

Она вернулась в бар, села рядом с Михалычем, прислонившись спиной к груде обломков. Достала флягу, отхлебнула. Виски обжёг горло, разлился теплом внутри. Она протянула флягу Михалычу. Он взял, сделал маленький глоток, закашлялся, но флягу не вернул, прижал к груди.

– Надо уходить, – сказал он после долгого молчания. – Здесь нельзя оставаться. Там, в посёлке… в трёх километрах… есть бункер. Старый, ещё советский. Отец твой знал про него. Он мне говорил. Если где и выжить – то там.

Диана молча кивнула. Она смотрела на свои новые, чужие кроссовки, на серый пепел, осевший на них, и думала об отце. Он знал. Знал про бункер. Знал, что упадёт. Знал – и молчал. Или пытался предупредить? Звонок? Этот странный шёпот?