Константин Горюнов – Бармен Пустоши. Книга 1: Катаклизм (страница 1)
Константин Горюнов
Бармен Пустоши. Книга 1: Катаклизм
Глава 1. Последний закат
Воздух перед кондиционером был чуть прохладнее, чем в самом баре, и Диана ловила ртом эту тонкую струйку, пока протирала и без того чистый край стойки. Тряпка скользила по лакированному дереву, оставляя за собой влажную дорожку, которая испарялась почти мгновенно. За окном, отделявшим их от трассы М-4, плавился август. Асфальт дрожал маревом, и тяжелые фуры, проносящиеся мимо, казались в этом мареве расплывчатыми, сюрреалистичными чудовищами.
– Диан, сделай «Космо» покислее, а то у неё лицо и так сладкое, – раздался сиплый голос Михалыча из-за стойки.
Диана, не оборачиваясь, усмехнулась. Она уже привыкла к его комментариям. Михалыч был постоянным клиентом. Не местным бомжом, нет, а водилой-дальнобойщиком на пенсии, который осел в придорожном посёлке, потому что «дорога – она в крови, а кровь, как известно, из организма не выведешь». Он приходил каждый день к открытию, садился на один и тот же высокий стул у стойки, заказывал кружку светлого и молча смотрел в окно. Иногда говорил.
– У неё лицо не сладкое, Михалыч, – отозвалась Диана, ловко нарезая лайм. – У неё лицо дорогое. Ботокс, филлеры. Там каждая складка денег стоит.
– А, ну тогда пусть пьёт, что хочет. Мне-то что, – крякнул он и отхлебнул пиво. – Наливай себе своё вискаришко. Вон, морда красная, как у рака. Сгоришь ведь.
Диана покосилась на своё отражение в зеркальной панели за баром. Белая майка-топ, джинсовая юбка, свежий загар на плечах. Новая жизнь. Два года назад она сбежала из душной Москвы с её стеклом и бетоном, сюда, к трассе и свободе. Сняла комнату у дородной хозяйки, устроилась в «Подорожник» и, кажется, впервые выдохнула. Отец звонил редко, всё больше молчал в трубку. Она злилась. На него, на его вечную занятость, на его секреты. Татуировка на правом плече – череп в звезде, память о бунтарской юности – предательски выглядывала из-под тонкой лямки.
– От отца звонил кто? – будто прочитав её мысли, спросил Михалыч.
– Нет, – резче, чем следовало, ответила Диана. – А что?
– Да так… – он замялся. – Странный он мужик. Вчера заходил. Сказал, чтоб ты сегодня домой пораньше шла.
Диана замерла с бутылкой виски в руке. Отец? В «Подорожник»? Он же терпеть не мог придорожные забегаловки, считал их рассадником антисанитарии. И говорил с Михалычем?
– Чего молчишь? – не унимался старик.
– Михалыч, ты когда пить начнёшь? А то скоро вечер, а у тебя кружка полная, – ушла от ответа Диана, плеснув себе янтарной жидкости в стакан. Лёд тихо звякнул.
К пяти часам жара начала спадать. Солнце уже не висело в зените, а медленно клонилось к горизонту, окрашивая степь за трассой в рыжие и багровые тона. Тени от фур стали длиннее. Народу в баре прибавилось. За столиками у окна сидели двое логистов, устало листая накладные и потягивая эспрессо. В углу, на низком диване, компания молодых, человек пять, шумно праздновала день рождения. Девушка в коктейльном платье хохотала над чем-то, парень с гелем на волосах строил из себя мачо.
– Дайана! – гаркнул он через весь зал. – Ещё текилы! И шотов!
Она поморщилась, но бутылку взяла. Работа есть работа.
– Слышь, красава, – не унимался парень, когда она ставила бутылку на стол. – Ты чего такая грустная? Иди к нам! Днюха у брата!
– Я за рулём, – кивнула она на стойку, за которой, естественно, никакого руля не было.
Компания заржала. Диана, не оборачиваясь, пошла обратно. И в этот момент она это почувствовала.
Сначала просто тишина.
В баре всегда был шум. Гул кондиционера, голоса, музыка из колонок. Но сейчас звук исчез. Будто кто-то выключил звук на огромном телевизоре. А потом навалился звук другой. Низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы и зашевелились волосы на затылке. Гул шёл не извне. Он шёл изнутри, из груди, из земли под ногами.
Диана обернулась к окну.
Закат больше не был рыжим. Он стал белым. Ослепительно-белым, как свет сварки. Края горизонта горели, и этот свет быстро ширился, заливая небо.
– Это салют, что ли? – неуверенно спросила девушка в коктейльном платье.
Михалыч, побелевший, как мел, вскочил со стула, опрокинув пиво.
– Не смотрите! – заорал он не своим голосом. – Вниз! Всем на пол! Не смотрите!
Но Диана смотрела. Она смотрела, как этот белый свет становится плотным, как кисель, и вдруг в его центре, прямо над горизонтом, вспухает огненный шар. Он рос на глазах, огромный, неправильной формы, разрывая небо в клочья.
А потом пришла волна.
Удар был такой силы, что огромные панорамные окна «Подорожника» выгнулись внутрь и лопнули одновременно, осыпав пол миллиардом осколков. Диану сбило с ног, швырнуло под стойку. В ушах стоял звон, смешанный с криками. Воздух стал вязким и горячим. Она попыталась подняться, но её прижимало к полу невидимой силой. Сквозь пелену в глазах она увидела, как тяжёлый дубовый стол, за которым сидели логисты, оторвало от пола и протащило по залу, сметая всё на своём пути.
В баре вырубился свет. Стало темно, только из выбитых окон лился тот самый жуткий, бело-оранжевый свет. В этом свете кружились клочья бумаги, щепки, пыль и… чьи-то вещи. Туфля на шпильке. Рваный пакет.
Диана зажала уши руками, пытаясь заткнуть вой, который стоял в голове. Кто-то рядом закричал, захлёбываясь, и крик оборвался. Она не знала, сколько это длилось. Минуту? Вечность?
А потом давление отпустило. Тишина, повисшая после, была хуже гула. В ней отчётливо слышался треск горящего дерева, шипение лопнувших труб и чей-то слабый, скулящий стон.
Диана с трудом приподнялась на локтях. Бар был разрушен. Пол усеян осколками, битым стеклом, перевёрнутой мебелью. В углу, где сидела шумная компания, теперь была груда обломков и обрывков коктейльных платьев. Из-под груды торчала неестественно вывернутая рука.
Она хотела закричать, позвать Михалыча, но из горла вырвался только сип. Дрожащими руками она ощупала себя: вроде цела. Ссадины, порезы на руках, но кровь не хлещет. Белая майка стала серой от пыли, джинсовая юбка порвана, кроссовки в чём-то липком.
Сквозь звон в ушах пробился звук. Тихий, но настойчивый. Знакомый. Она сунула руку в карман юбки – телефон. Экран разбит, но динамик работает. На экране высветилось одно слово: «Отец».
Она нажала на ответ, поднесла трубку к уху, ожидая услышать его спокойный, чуть насмешливый голос.
В трубке было молчание. Тяжёлое, потрескивающее помехами молчание. А потом сквозь шум пробился шёпот, такой искажённый, что она едва узнала его:
– Диана… не выходи… за… мной… они… рядом…
Связь оборвалась.
Диана уставилась на погасший экран. Что значит «не выходи»? Куда не выходи? Кто – «они»? И где он сам, если звонит и говорит такие вещи?
Ответом ей был новый звук. Снаружи, там, где ещё недавно была трасса М-4 и бесконечная степь. Звук, похожий на тяжёлый, влажный вздох огромного существа. И следом – тьма за окнами начала сгущаться, превращаясь из просто вечерней в непроглядно-чёрную, густую, как смола. Она двигалась. Она приближалась.
Из этой тьмы, из клубов пыли и дыма, донёсся первый крик. Человеческий. Но такой, что Диана похолодела. В этом крике не было боли. В нём был животный, леденящий душу ужас.
И тогда она поняла. Это не просто катастрофа. Это что-то другое. И её отец, который всегда всё знал, только что предупредил её. О чём-то, что сейчас приближалось к разбитому бару «Подорожник».
Глава 2. Чёрное утро (День 2, утро-день)
Сознание возвращалось рывками.
Первый рывок – запах. Гарь, палёная проводка, что-то сладковато-химическое и тошнотворное. Второй – звук. Тишина. Не та тишина, которая бывает в степи ночью, а мёртвая, вакуумная, когда даже собственного дыхания не слышно, потому что уши заложило бетонной плитой. Третий – боль. Голова раскалывалась, будто кто-то изнутри долбил отбойным молотком по черепу.
Диана попыталась открыть глаза и пожалела. Веки будто наждаком прошлись по глазным яблокам. Всё плыло, двоилось, троилось. Она лежала на спине, уставившись в потолок, вернее, в то, что от него осталось. Через огромную дыру в крыше сочился серый, непривычный свет. Не утренний, не вечерний – никакой. Просто серость.
Она закашлялась. В горло будто песка насыпали. Сплюнула на пол – плевок был чёрным, с противной маслянистой плёнкой. Пепел. Он был везде. На языке, в носу, в волосах, под ногтями. Тонкий слой серой пыли покрывал всё вокруг, делая мир плоским, неживым, фотографическим.
Диана с трудом приподнялась на локтях. Перед глазами плыли круги. Бар «Подорожник» больше не существовал. Было просто разрушенное пространство с узнаваемыми деталями: вот кусок барной стойки, вот ножка стула, вот раздавленная кофеварка. Всё остальное превратилось в труху и щепки.
– Михалыч… – прохрипела она, и собственный голос показался чужим, каркающим.
Ответа не было.
Она встала. Ноги дрожали, подкашивались. Пришлось ухватиться за обломок стойки, чтобы не рухнуть обратно. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Диана зажмурилась, переждала приступ, заставила себя дышать ровно.
Она открыла глаза и начала осматриваться уже осознанно, цепляясь взглядом за детали, выстраивая картину произошедшего. Вчерашнее возвращалось обрывками: белая вспышка, гул, удар, звонок от отца. Шёпот в трубке: