Константин Гирлин – Войдите! | Действие первое (страница 1)
Константин Гирлин
Войдите! | Действие первое
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
А в р а а м , праотец, родоначальник одного колена.
В а р в а р а , праматерь, до конца заботящаяся о судьбе детей своих.
У л и с с , их сын, вечный странник.
И я , их дочь, отказавшаяся от рассудочной ясности в общении.
В начале была тьма, и тьма творилась из ничего, и тьма была ничем.
И поднял Бог веки сущего всего и отверз небо, как глаза, – и стал свет: словно библейская голубка, он вновь вернулся под крышу ковчега. Очи небесные, склеенные негой сумерек, постепенно открывались, и небо прикладывалось к земле, как чадце к груди, и испивало соки покоя.
И отделил Бог свет от тьмы, и поставил завет Свой через жертву рассечения. И сказал Он свету: Я Господь, Бог твой, небо и земля полны Мною, здесь ты будешь жить вечно; и увидел тогда, что они хороши весьма. Так сказал Господь – и стало так, так повелел – и создалось.
Золотыми нитями с веретена разматывалась материя жизни. Волокна тишины свято лучились на вытканном переплете Книги бытия, и пели слова ее – ведь они были живые, и слова были – Человек.
И обратил Бог лицо Свое на душу человеческую – и вот, она прекрасна. Так сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; так совершено было дело Господа, и стало так.
Темная ночь переходила в ночь беспросветную; и воплотился дьявол, и появился человек. И видел человек свет, что он хорош; и звали его Авраам, он шел под рукою высокою. В зените лет земного пребыванья стоял он в сумрачных одежах лесных дерев, под плотным кобальтовым одеялом ночи, где звезды ткали вечность, роняли дыханье темное свое. Здесь он адом жизнь свою делал, чем рая заслужил; здесь он тихо молился: так птица, которая долгое время сидит в клетке, вдруг резко вырывается – и вот ее уже нет… Он искренне молился в лесу, и веселил молитвой кровь свою, и все древеса пред ним до земли преклонялись. Он молвил так: о воскресенье, день самоубийц! Это был день один.
Шел год 2221 по Р. Х. и 7729 год от сотворения мира. Человечество было охвачено безумием, мир был объят огнем. Было близко время, и гнев наступал – самый свет делался хаосом, а звезды – разрушением; человек должен был сгинуть – время было близко; неизменны были лишь звезды, стояли на тверди небесной, и были по-над лесом они, неизменны над лесом.
И осквернилась земля, и Бог воззрел на беззаконие ее, и свергнула с себя земля живущих на ней, ибо все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и пришел конец всякой плоти.
Мертвые ходили в лес, чтобы вновь принять облик живых, – затем мертвые ходили сюда; и мертвые были живыми, ибо Бог вечен. Здесь росли фантастические древеса, бросающие тень на своих мертвецов: когда ветви ломались, то становились черточками между двумя датами. Они были одеты свободой умирания, и все их вещи были мертвы; так [смертию] они успокаивались в плывущей тишине элизийских ветров: ни язык не произносил чего-либо человеческого, ни глаза не были заняты рассматриванием доброцветности и соразмерности в телах, ни слух не расслаблял душевного напряжения. Странствующие по течениям своей души и жизнью в себе владеющие, мертвые следовали к великому молчанию, которое собирает едино, к причалу обетованному, чтобы в звездной колыбели забыться сном без сновидений и явить нарождение жизни в день тот.
Звезда умирала, и поглощала звезда планеты свои, и Бара исчезала, подобно призраку, видению. И собралась тьма в одно место, и явилась бездна.
И сотворил Бог дом нерукотворный на краю бездны, черной многости умираний, и непроглядная тьма объяла его; и собрал в нем весьма грешных пред Ним.
И поставил Он на противном краю пропасти врата смерти, и зажег Он в звезде светило великое – для управления ночью. Жители сих мрачных жилищ слагали свои поэмы о светиле перед заколоченными окнами душных комнатушек; на лицах их был ожог мрака, и они были сама ночь. А звезды наводили свет, и глаза усопших притворялись ими.
Дом таился в странном замирании сновидений, и спящие не просыпались, и саван вечного сна полагался на них: он был как те белые одежды, в которые были облачены они по Крещении, и потому знаменовал то, что человек до конца сохранил обет, данный им при Крещении.
Авраам открывал глаза от странного шороха, в котором соприсутствовало демоническое начало: худые, с отекшими веками, воспаленные от какой-то душевной болезни, они были обращены к окну; и сон его убегал от глаз его; он открывал глаза, чтобы впустить в них свет, дабы тьма не объяла его.
Тут деревянные предметы, гнилые мебели и тело в глубоком мраке простыней, старинные книги, образа, иконы, свеча в глиняном кувшине: на всю темную избу лишь она одна парит в воздухе и бьется в сачке мрака зеленоватым сонным мотыльком. Сползшее со стены окно кроваво и черно, в него ложится персть лесная, тихие пробуждения ее, приглушенные шумом умирающих листьев: листья лежат, как сброшенные платья.
Так молчал лес; жители его были оставлены в земле, возвращены туда, откуда и были взяты. Ветхозаветные исполины, деревья-жрецы, жуткий сюрреализм которых сдирал с ночи тьму ее, совершали древние обряды в уродливой карикатуре небес. Обычно небо убывает, но не было ветра в небесах, и небо стояло странно, и ночь застыла навечно. И был в лесу страх, боль, пустота, – и в нем был страх.
Душа Авраама была высока от многих скорбей, черты лица его были от боли безумны; лицо страдальца: большие карие глаза… эти глаза, глубоко серьезные и грустные, владели всем лицом, литографическим оттиском было вкраплено в них глубокое душевное потрясение. Этот человек был воистину ищущим, пилигримом, странствующим к счастию своему дорогой любви; он поступал по духу, а не по плоти, он был как будто с другой планеты – какой планеты?.. он еще не потерял искры жизни, против мира не озлобился, и его страдающее сердце было по-прежнему исполнено веселья, какой-то нерушимой детской радости: оно то смеялось, то плакало… оно было готово к принятию добра. Жил он как опрощенец, как бы вне цивилизации, в коконе суетных дум: одиноких людей в мире так много, что не так уж они одиноки; размышлял, ломался мыслями до одури: что я такое, Господи? А Бог творил, и говорил ему Бог: изыди от земли твоей и от рода твоего, и иди в землю, которую укажу тебе, – так говорил Господь. И покорно следовал Авраам, покидал свой край, как сказал ему Бог; он шел в сторону, которую ему указывали, его странствование было хождение верой, в ожидании будущего града, которого зодчий есть Бог, искание отечества небесного.
Зачатие света вызывало его сияющие глаза, и те роняли тихие алмазы; он лежал, сирота, молчал… – у счастья такой тихий взгляд! слова, потерянные его устами, впитывались какой-то глубокой мыслью; как-то одеревенело всматривался он в тонкие переливы смыслов эмиссионной туманности, ждал призыва сквозь слезы; он ощущал себя как одно осторожное, ощупывающее воспоминание о том расслабленном покое, которым он был с начала времен; першили звезды в небе, было ровно, понятно и далеко, нигде и ничто, тихо, очень тихо, прямо, и никто, долго-долго, бесконечно, и глубоко, безмерно, и Вселенная – бездонна – была велика и вечна, и душа – бездонна – была велика и вечна; о чем задумался ты, человек?..
Ногами Авраам уже не касался земли, но душа его еще не достигала неба; и были лишь два пути: или вечно спастись, или вечно погибнуть. Он пребывал где-то в порубежье, на росстани между земным житием и небесным, и невыразимое страдание воплощалось в его лице. Выли суровые норд-осты, стегая его наготу. Голос его гремел драматическим тенором, сотрясая чащи лесные: