Константин Фрес – Наследник Драконов. Время любить (страница 42)

– Я хочу, чтоб ты спела для меня, – шипит в фантазиях Паулины король, и она уже готова на все. Ее тело горит, она крутится, чувствуя, как жесткий предмет в ее теле движется, толкается, тревожа и возбуждая.

Он проволок бы ее к месту за столом, ухватив за шею сзади, пригнув ее голову как можно ниже и все так же удерживая ладонью между неловко движушихся бедер, чтоб ее тело не вытолкнуло игрушку.

Рыком бросил бы ее на стул рядом со своим местом.

Расторопные слуги привязали бы ее дрожащие руки к подлокотникам широким ремнями, расставленные ноги – к ножкам стула.

Предмет, что был вонзен в ее лоно безжалостной рукой короля, толкался бы теперь глубоко, и Папулина двинула бы бедрами невероятно томно, мучительно долго, чтобы ощутить эту вещь в себе ярче, сильнее. Она сама могла бы ласкаться об нее; но это слишком стыдно. Король должен ей помочь переломить этот стыд и снова стать бесстыдной и откровенной. Как жертва палача под розгами.

Король сел бы рядом, а слуги ухватили бы стул за спинку и откинули Паулину назад так, чтоб она полулежала. Голая, связанная, с разведёнными ногами. Над столом наверняка были бы видны ее широко разведенные дрожащие колени.

Его рука снова легла бы на ее лоно и коснулась там, где все горит и жаждет прикосновений. Его пальцы касались бы мокрого клитора, и Паулина бы вздрогнула, сжав губы и попытавшись вывернуться из-под его безжалостной руки, прогнувшись в пояснице, пряча лоно.

Но тогда игрушка бы толкалась в ее тело глубже и безжалостнее. Паулина чувствовала бы себя надетой на кол, нанизанной на штырь, и каждое ее движение нанизывало ее все плотнее. Она сама себя терзала бы и трахала – о да, разум Паулины, распаленный ее фантазиями, выкрикнул это гадкое, развратное слово!

Король мучил бы ее, поглаживая ее мокрый клитор, до жжения, до дрожи, от которой бедра тряслись бы так беспомощно и двигались бы все сильнее, все откровеннее, отчего толчки в теле Паулины становились бы все глубже и чувствительнее.

Она трахала бы сама себя на глазах у всех, двигая бесстыдно бедрами. Кусала бы в муке губы, извиваясь, страдая, стараясь освободиться, царапая исступленно ногтями подлокотники и пытаясь свести вместо растащенные в разные стороны и закрепленные ремнями ляжки.

Ремни впивались бы в кожу, рука короля двигалась бы все быстрее, стараясь выбить из упрямых губ Паулины стон, и она в ужасе смотрела бы между своих ног – и откидывалась бы назад в изнеможении, срываясь в восхитительное наслаждение. Наслаждение, подчинение и стыд.

– Ну же. Пой для меня. Я хочу послушать твой голос.

Голос, который вырвется вместо стонов из этой груди, обнаженной, часто вздымающейся, с остры и возбужденными сосками.

Все тело Паулины было бы напряжено и дрожало, когда коварные королевские пальцы теребили бы ее клитор все быстрее, касаясь его самыми кончиками. Невесомо и остро.

Тогда Паулина бы сдалась. С невероятным удовольствием она бы вскрикнула – громко и отчаянно, – и принялась бы кричать, кончая, уже никого не стыдясь, потому что стыд растаял бы в удовольствии.

– О, небо!.. Пожалуйста! Хватит! Не могу! Остановитесь!

Но король продолжал бы мучить ее. Ее вопли ему нравились бы, равно как и беззащитность жертвы, и ее трепет под его рукой.

Она двигалась бы под королевской рукой, яростно насаживаясь на игрушку внутри ее тела, двигалась бы исступленно и яростно, вопя, извиваясь, обливаясь от напряжения потом, мечась, словно мученик на дыбе, и погибая от наслаждения еще и потому. Что все смотрят на нее унижение.

«Вот чего я хочу», – подумала Паулина, едва не достигнув пика от своих нескромных мечтаний.

И король прочитал ее возбуждение, витающее в воздухе. Он посмотрел на нее с удивлением, понимая, что девица возбуждена до предела – голос ее срывался, щеки пылали.

– Танцами? – удивленно переспросил он.

Паулина знаком велела подойти придворных музыкантов, которым она заплатила. Деньги кварцах не взял – сказал, что с него достаточно и девушки, что Паулина разрешила им забрать. Она сначала испугалась, потому что это звучало как-то особенно торжественно и страшно, а потом обрадовалась – деньги-то ей пригодятся, чтобы попытаться привлечь к себе внимание дракона, чтобы стать еще краше.

И теперь, танцуя и кружась под музыку нанятых ею музыкантов, она ощущала на себе явно заинтересованный взгляд короля.

Драконы любили желтый цвет. Он напоминал им цвет золота, которое они любили, наверное, больше всего на свете.

А еще они любили шаловливые отблески, что играли на золотой вышивке.

Паулина послала с утра своих служанок в город, и к обеду они вернулись с золотым покрывалом, которое теперь лежало на плечах Паулины, красивыми складками ниспадало ниже и играло на солнце яркими бликами.

Паулина танцевала и улыбалась, а король смотрел, а в драконьих глазах его разгорался жадный огонек. Паулина даже осмелилась подойти к королю и взять его за руку. приглашая танцевать вместе с собой, и он это приглашение принял, поднялся со своего места, обнял ее, кружа в танце.

Но, хоть он и подчинился этому капризу Паулины, а руки его стались холодны и движения – заучены и не гибки. Как странно. С мужчинами у Паулины никогда не выходило понять, что они думают и попали ли они в ловушку ее чар, а с королем сразу все было ясно. Он дал ей понять, что танцы с ней для него – всего лишь время убить время и скуку, не более того.

Много юношей обрадовалось бы возможности коснуться ее, Паулины, хотя бы в танце, под благовидным предлогом. Сжать ее пальцы. Обнять за талию.

А касания короля были... неприятны. Его ладони не скользили по ее телу вкрадчиво и чуть более смело, чем это приличествует. Он играл легким телом Паулины, перекидывая его с руки на руку, как спелое яблоко из ладони в ладонь.

Объятья его были жесткими, стремительными и Паулина ничего не успевала. Ни откинуть томно голову, чтоб король насладился видом ее тонкой, белоснежной шеи и точеного подбородочка. Не успевала прогнуться назад низко, опираясь на руку короля, чтобы он ощутил ее в своих руках, как покорную собственность. Не успевала кинуть томный взгляд; король раскручивал ее, и Паулина обнаружила, что задыхается от темпа танца, словно не развлекается, а бежит неизвестно куда.

И удовольствия все это не приносило, только неудобства, усталость и боль.

Под конец Паулина уже молилась, чтобы танец скорее закончился. Музыканты надували щеки, играя на своих дудках, лица их были красны. Они тоже устали, потому что король и им задал неудобный темп. Паулина под своим красивым покрывалом взмокла и со стыдом думала, что по ее лбу течет пот. И она, такая запыхавшаяся и красная, вряд ли выглядит привлекательной.

А король словно мстил ей, или же таким странным образом отвлекал себя от мыслей, которые беспокоили его. от мыслей, что зажигали алые искры в глубине его зрачков.

И Паулине становилось страшно. О чем он думает? Что он чувствует? Что за чувство рождается там, в его разуме?..

Неужто он чувствует, что что-то происходит с Ивон там, за стенами замка, в лесу?..

И радость испарялась из черт Паулины, и даже фальшивая улыбка не удавалась. Она уже пожалела, что попробовала соблазнить короля танцами...

**

Валиант был здорово потрепан некромантами, но не смертельно. Обернувшись в человека, он некоторое время лежал, тяжело дыша и уткнувшись в землю мокрым лицом. Его одежда была изорвана магическим огнем, в прорехи видно было израненное, окровавленное тело.

– М-да, – протянул кот, разглядывая молодого дракона сверху, с ветвей сосны. – Некоторым просто катастрофически не везет.

– Это потому, – сказала зловредная Лойко, уже позабывшая, что только что освободилась из многодневного заточения, куда отправил ее именно длинный язык, – что этот кое-кто зарится на чужую женщину. На женщину короля, если быть точнее. Мне кости сказали. И он еще дешево отделался – потому что вообще-то король должен его на кол посадить за то, что он себе позволяет.

– Грешные дырки в мышиных жопках! – грязно выругался кот. – Да как он может! Какое неуважение к королю! Какая дерзость! А, я ж забыл. Это ж дело все в Ивон.

– Попался, селезень! – злорадствовала Лойко в ветвях сосны. – Приворожился! Клюнул на магию!

Валиант перевернулся на спину, ладонью отер красное лицо от лесного мусора.

– Что, полегчало? – продолжала Лойко, треща в кроне дерева своим стаканчиком с костями. – Улетела Ивон – и стало проще? Уже не тянет ее обнимать? Целовать?

– Тянет, – глухо и зло ответил молодой дракон.

– Ничего, – подбодрил его добрый кот. – Это скоро развеется.

– Не скоро, – клекотала злорадная Лойко, треща своими гадальными костями. – Ох, как не скоро! Король не прав; все-таки, я-то умнее его!

– Давай, давай, – неодобрительно проговорил кот, – наскреби на свой хребет еще наказания. Забыла уже, как выла в башне?..

– Король думает, что расстояние гасит влечение драконов к Ивон, – зловеще прокаркала Лойко, – да только это не совсем так! Если дракону долго, долго находиться рядом с Ивон, то воздействие этой магии становится необратимым. Понюхаешь еще этого морока – и втюришься окончательно.

– А где Ивон? – произнес Валиант, с усилием поднимаясь на ноги. – Где она?! Я думал, она превратилась в человека и где-то рядом, на поляне.

Он оглянулся, но нигде Ивон не увидел.