Константин Филипович – ЭФФЕКТ ИГОРЯ. КАТАКОМБЫ ПРОКЛЯТОГО МОНАСТЫРЯ (страница 4)

До 1947 года.

После войны страна залечивала раны и искала новые инструменты для укрепления мощи. В том числе – инструменты контроля над разумом. Одна из закрытых лабораторий Министерства Государственной Безопасности, занимавшаяся «спецвоздействиями», искала идеальный полигон.

Изолированный, с подземными помещениями, вдали от глаз. Монастырь Святого Иова подходил идеально. Его «упразднили» одним росчерком пера в документах. Часть монахов, самых старых и непреклонных, расстреляли на берегу реки, выдав за «банду дезертиров». Остальных – молодых, сломленных – оставили. Им была отведена роль первой контрольной группы.

Руководил операцией на месте майор Глеб Сергеевич Воронов, ученый-прагматик с глазами цвета промерзшего льда. Он видел в монахах не людей, а уникальный материал: мужчин, годами тренировавших волю и сознание в молитве и аскезе. Идеальных субъектов для испытания порога психической устойчивости.

Верхние помещения монастыря превратили в казармы для охраны и кабинеты исследователей. В трапезной установили аппаратуру для энцефалографии и кардиомониторинга – примитивную, на лампах и проводах. А катакомбы стали главной лабораторией.

Первый этап. Изоляция и сенсорный голод.

Началось «мягко». Монахам, а позже и первой партии заключенных (политических, «изменников родины»), заводили глаза и уши ватой и повязками, надевали на руки грубые варежки, спускали в отдельные кельи на втором ярусе. Пищу подавали безвкусную, кашеобразную. Задача – изучить, как долго сознание сохраняет целостность в полной темноте и тишине. Как рождаются галлюцинации.

Иноки держались дольше. Они молились. Шептали знакомые тексты, перебирали четки в варежках. Но даже железная вера давала трещину. Брат Михаил, бывший инженер, на третий день начал кричать, что стены дышат и шепчут ему сатанинские псалмы. Брат Паисий, юный послушник, плакал, уверяя, что видит в темноте лица расстрелянных старцев.

Данные аккуратно записывались. Воронов был доволен: «Религиозный конструкт рушится под давлением базовой нейрофизиологии. Первичные страхи архаичнее догматов».

Второй этап. Акустическое воздействие.

В катакомбы провели динамики. Не для музыки, а для звука. Инфразвук, вызывающий необъяснимую тревогу. Ультразвук, создающий чувство давления в висках. И голоса. Записанные на пленку и нарезанные обрывки молитв, признаний других испытуемых, детского плача, скрипа дверей, ударов сердца. Эти звуки проигрывались в случайном порядке, на грани слышимости, создавая параноидальную звуковую картину.

Именно тогда в катакомбах начали появляться первые «незапланированные феномены». Охранники, дежурившие у входа в подвал, отказывались спускаться в одиночку, жалуясь на «ощущение присутствия». На пленках автономных рекордеров, оставленных в пустых коридорах, стали фиксироваться посторонние шумы – шаги, вздохи, шепот – когда там никого не было. Ученые списали это на самовнушение и акустические аномалии помещений. Но простые солдаты шептались о «проклятом месте».

Третий этап. Фармакология и гипноз.

Тем, кто не сломался, начали добавлять в пищу лизергиновую кислоту и другие психоделики, только что появившиеся в арсенале западных и советских спецслужб. В сочетании с гипнотическим внушением в состоянии измененного сознания это давало чудовищные результаты. Испытуемых убеждали, что они видят Бога, или, наоборот, демонов, что стены тают, а время течет вспять.

Один из заключенных, бывший философ, после инъекции мескалина провел шесть часов, неподвижно глядя в угол кельи. На вопрос, что он видит, ответил спокойно: «Вечность. Она черная и пустая. И она смотрит на нас.

Она всегда здесь была, под этим местом. Вы ее разбудили».

Его отчет подшили к делу с грифом «бредовая симптоматика». Но в ту же ночь двое охранников, спустившиеся за ним, сошли с ума. Один бился головой о стену, выкрикивая, что «лица в камне шевелятся». Другой застрелился, не оставив записки.

Четвертый этап. Камера №7.

К 1951 году программа вышла на новый уровень. Воронов добился поставки уникального оборудования из немецких лабораторий, захваченных в качестве трофеев. В центре зала на четвертом ярусе, в бывшей общей усыпальнице, установили ту самую капсулу. Цилиндр из толстой стали и бронестекла, опутанный датчиками, проводами для снятия биометрии и системами подачи газовых смесей.

В нее помещали самого стойкого испытуемого. Чаще всего – монаха, чья воля еще не была полностью сломлена. И начинался «Диалог с Бездной». На испытуемого воздействовали всем арсеналом сразу: световыми вспышками, синтезированным инфразвуком, психоделиками, вводимыми внутривенно, и гипнотическими текстами, которые начитывал через динамик сам Воронов.

Идея была в том, чтобы довести сознание до точки «нуля», полного стирания личности, а затем попытаться «записать» на это чистое «я» новые, нужные установки.

Именно в Камере №7 катакомбы окончательно «проснулись».

Первым «успешным» субъектом стал иеромонах Рафаил, человек могучего здоровья и глубочайшей, не показной веры. Он продержался в капсуле семь суток. На восьмые датчики зафиксировали необъяснимый всплеск мозговой активности на фоне клинической смерти тела. А когда капсулу вскрыли, Рафаил был жив. Его глаза были открыты, в них не было ни страха, ни безумия. Только бесконечная, всепонимающая скорбь. Он обвел взглядом ученых и охранников и тихо сказал:

«Вы не ломаете нас. Вы кормите ими Голод. Он был здесь до нас. Он спал в камне. Теперь он видит сны. И его сны… становятся реальнее вашей правды».

После этого Рафаил впал в кататонию. Но его слова оказались пророческими. Феномены участились и усилились. Тени на стенах теперь двигались сами по себе, без источника света. В записях автономных рекордеров появлялись целые фразы на языках, которых не знали испытуемые. Температура в отдельных коридорах падала до нуля, хотя вентиляция не работала. А самое страшное – начали проявляться «эхо».

Испытуемые, особенно те, кто побывал в Камере №7, начали видеть не только свои галлюцинации, но и фрагменты воспоминаний, страхов, боли друг друга. Прошлые мучения вплетались в настоящие, создавая коллективный кошмар. Умерший в агонии заключенный мог «явиться» другому в виде пугающей, но четкой тени. Страх одного становился призраком для всех.

Воронов был в восторге. Он считал, что наконец-то вышел на регистрацию прямого пси-поля, «эффекта телепатического резонанса в условиях экстремального стресса». Он приказал усиливать воздействие.

Последний эксперимент. Слияние.

К 1953 году проект получил кодовое название «Хор». Цель – создать искусственно вызванный, управляемый коллективный психоз. Группу из пяти монахов и трех заключенных, прошедших все этапы, поместили в смежные камеры третьего яруса, убрав перегородки. На них одновременно воздействовали одинаковым комплексом стимулов.

Что произошло дальше, известно лишь из отрывочных записей в журнале наблюдений и из немногих выживших свидетельств охранников.

Люди в камерах сначала закричали. Потом внезапно замолчали. Затем они начали двигаться и говорить абсолютно синхронно, как марионетки, управляемые одной волей. Их голоса слились в тот самый низкий, монотонный гул, который позже будет улавливать аппаратура Виктора. Они повернулись лицом к наблюдательной бойнице и, глядя пустыми глазами на Воронова, произнесли хором:

«ТЕПЕРЬ МЫ ВИДИМ ТЕБЯ. ТЕПЕРЬ ТЫ В НАС. ТЫ СТАНЕШЬ НОВОЙ ПЕСНЕЙ ДЛЯ ГОЛОДА».

В тот момент в катакомбах погас свет. Резервные генераторы не сработали. В полной темноте раздались крики – не испытуемых, а ученых и охранников.Кто-то стрелял, кто-то бежал, натыкаясь на стены. Когда через два часа свет дали аварийные фонари, картина была ужасна. Часть охраны была мертва – с лицами, застывшими в немом ужасе, без видимых ран.

Испытуемые из «Хора» исчезли. Их так и не нашли.

А Воронов сидел в своем кабинете наверху. Он был жив. Но его взгляд был устремлен в пустоту. Он непрерывно что-то чертил на листах бумаги – сложные геометрические фигуры, переплетенные с обрывками фраз на латыни и древнерусском, которых он не знал. Он бормотал: «Оно не в них… Оно между ними… в самом страхе… пустота, которая смотрит…».

Проект был немедленно свернут. Катакомбы запечатали взрывами на нижних уровнях, вход в трапезной забетонировали. Воронова вывезли в Москву, где он через месяц покончил с собой в палате спецгоспиталя, выцарапав на стене те же фигуры, что и в своих чертежах.

Но катакомбы не забыли. Они сохранили все. Каждую секунду страха, каждую каплю отчаяния, каждый обрывок сломанного сознания. Они стали магнитофонной лентой, записанной на камень и пустоту, и продолжали медленно, неумолимо проигрывать свою запись. Они кормили «Голод», сущность, которая, возможно, и была лишь метафорой, а возможно – чем-то гораздо более древним и страшным, что дремало в глубине пород и было разбужено адскими экспериментами.

И когда спустя десятилетия группа Виктора, наследника тех самых исследований, вскрыла вход, они думали, что пришли изучать реликт прошлого. Они не понимали, что катакомбы лишь дремали. И что теперь у них появились новые подопытные. И новый смотритель – Виктор, который, изучая архивные дела, все больше походил на того самого Воронова. Не внешне, а холодной одержимостью истиной, ради которой можно переступить через все. Даже через то, чтобы отправить в эту тьму живого человека, предварительно научив его не бояться призраков, – лишь для того, чтобы посмотреть, как он столкнется с самой страшной реальностью: предательством тех, кому доверял.