Константин Ежов – Деньги не пахнут 5 (страница 32)
Блэквелл наклонился к Холмс, шепнув едва слышно, сквозь напряжённый воздух:
– С этой секунды считай, что за каждым твоим шагом наблюдают.
Она едва заметно кивнула и двинулась к своему месту. В тот миг взгляд Холмс пересёкся с глазами Сергея Платонова.
Тот улыбнулся – не вызывающе, но с той лёгкостью, что бывает у человека, уже знающего исход.
– Удачи, – произнёс он негромко.
Слова прозвучали спокойно, почти дружелюбно, но под ними сквозила тень уверенности. От этой улыбки в груди Блэквелла вновь зашевелилось неприятное предчувствие. Позиции Платонова в общественном мнении были сильны, но этого было мало – решающее слово оставалось за доказательствами. Без показаний Киссинджера его сторона не имела шансов на настоящую победу.
Однако выражение лица Платонова – спокойное, почти ленивое – будто говорило: свидетель уже склонён на его сторону. Невероятно. Этого просто не могло быть. Всё проверено, перепроверено ещё до начала слушаний.
Воздух дрогнул, когда громкий голос судебного секретаря, звеня о стену, возвестил:
– Всем встать. Заседание ведёт достопочтенный судья Джеймс Роберт.
Гул стих. Под куполом зала осталась только тяжёлая тишина – напряжённая, как перед раскатом грома.
С первыми шагами судьи по залу, словно по клавишам рояля, пространство наполнилось звоном каблуков и шорохом чужих ожиданий. В воздухе пахло старым деревом, нагретым лампами, бумагой и тяжёлым, терпким кофе из автоматов в коридоре. Шторы на окнах были сомкнуты, и солнце пробивалось сквозь щели, оставляя тонкие золотые полосы на полированном полу.
Начался отбор присяжных – восемь основных и двое запасных.
Блэквелл, словно дирижёр перед оркестром, поднялся с места и обратился к залу с голосом, в котором звучал металл сдержанной тревоги:
– Прошу поднять руку тех, кто читал последние публикации о Сергее Платонове, следил за расследованиями о "Теранос" или видел интервью с "Белой акулой" по телевидению.
Руки взмыли над головами – целая роща из сомнений и предвзятых мнений.
Лицо Блэквелла мгновенно напряглось. Он знал, что этого следовало ожидать, но увидеть собственными глазами было неприятно, почти физически болезненно.
– В интересах справедливого разбирательства, – произнёс он после короткой паузы, – прошу отдать приоритет кандидатам, не знакомым с материалами СМИ.
Однако судья, мужчина с усталым взглядом и голосом, в котором слышалось раздражение от спешки, ответил без колебаний:
– Отклонено. Это дело слишком известно, чтобы найти присяжных, не слышавших о нём. В условиях ускоренного процесса времени на поиски у нас нет.
Он повернулся к залу, и тишина будто упала с потолка, приглушив даже дыхание:
– Напоминаю присяжным, что любая информация, полученная вами ранее, не подтверждена судом. Оставьте личные мнения за дверью и оценивайте всё исключительно по доказательствам, представленным здесь.
Тяжёлый вдох Блэквелла остался незамеченным в общем гуле бумаг и кашля. Всё шло так, как он и предвидел, и всё же внутри что-то холодно сжималось.
Допрос кандидатов начался. Один за другим вставали люди, пахнущие страхом, духами и потом – каждый со своей правдой, готовой стать приговором.
– Что вы думаете о публикациях о "Теранос"? – спросил Блэквелл женщину с короткой стрижкой и острым взглядом.
– Всё это выглядит подозрительно. Если они ни в чём не виноваты, почему ушёл весь совет директоров?
– В компании запрещали пользоваться флешками, – вставил другой. – Это уже паранойя, а не безопасность.
– Сергей Платонов – человек редкой смелости. Не каждый решится бросить вызов столь влиятельным людям, – произнёс третий, и в голосе звучало восхищение.
Каждый ответ бил точно по нерву защиты. Блэквелл, не дожидаясь окончания, повторял одно и то же:
– Ходатайствую об отклонении этого кандидата.
Это было его право – шесть раз за процесс исключить присяжных без объяснений. Но чем дальше шло дело, тем отчётливее понимание: шести раз катастрофически не хватит.
И вдруг – редкий луч. Средних лет мужчина с аккуратными усами поднялся и произнёс:
– Честно говоря, шумиха вокруг "Белой акулы" кажется чрезмерной. Люди сегодня чересчур увлечены политкорректностью. Слабых возводят в герои, будто сила – в обидах.
Лицо Блэквелла осветилось, как лампа под куполом. Именно такие голоса были нужны.
– Когда свобода сотрудника сталкивается с интересами компании, что должно быть важнее? – уточнил он.
– Интересы компании. Людей нанимают ради дела, не ради их эмоций, – отрезал мужчина.
– А строгие меры безопасности?
– Необходимы. Утечка корпоративных секретов может уничтожить всё.
Ответы звучали как музыка – точные, холодные, предсказуемые. Идеальный кандидат.
– Истец принимает присяжного под номером двадцать восемь, – произнёс Блэквелл, едва сдерживая удовлетворение.
Секунда тишины. И вдруг – лёгкий холодок по спине. Что-то в тоне противоположной стороны прозвучало не так.
– Без возражений, – отозвались они слишком быстро, почти охотно.
Тишина, повисшая после этих слов, показалась гуще воздуха. В ней чувствовался металл грядущего столкновения – тяжёлого, как удар молота по камню. На скамье присяжных воцарилась настороженная тишина. Воздух в зале был густ, словно насыщен электричеством и чужими взглядами. Судья коротко кивнула, разрешая продолжить процесс.
Сергей Платонов и его защита вели себя странно – слишком спокойно. Ни одного отклонённого присяжного, ни единого возражения. Шесть отводов лежали нетронутыми, словно забытые карты в рукаве игрока, который уже уверен в победе.
Эта безмолвная уверенность царапала нервы Блэкуэлла. Что, если всё это не беспечность, а расчёт? Если Платонов принимает любого присяжного потому, что уверен в исходе? В голове вспыхнула мысль, тревожная, как звон разбитого стекла: "Он полагается на показания Киссинджера?" Но тут же внутренний голос оборвал сомнение – Холмс ясно дала понять, что в этом направлении ловить нечего. Наверное, просто игра на нервах, попытка заставить оппонента дрогнуть.
Сосредоточенность вернулась. Всё решится не в догадках, а в словах – начинались вступительные речи.
В зале пахло свежей бумагой и кофе, который кто-то пил слишком торопливо. Стекло в окнах тихо дрожало от ветра, а где-то на галерее щёлкнула ручка диктофона.
Блэкуэлл поднялся, расправил полы пиджака и медленно обвёл взглядом присяжных. Голос его был негромким, но проникал в каждый угол зала, будто металл по струне.
– Уважаемые присяжные, – произнёс он, – Сергей Платонов – человек редкого ума. Его называют гением, новатором, первопроходцем. Но гений часто не замечает границ, разрушая всё, что стоит на пути. Для него важен результат, а не способ, которым он достигнут. Потому-то и зовут его "неуправляемым поездом", человеком, от которого даже друзья держатся настороже.
Блэкуэлл делал паузу за паузой, будто высекая из тишины слова. С каждым предложением образ Платонова превращался в опасную фигуру – блестящую, но непредсказуемую.
– Его проекты приносили славу и богатство, но с каждой победой рождалась новая жажда. Слава стала для него не наградой, а зависимостью. В погоне за очередным триумфом он переступил грань, и теперь перед вами – история, где за вдохновением стоит разрушение.
Повернувшись к столу защиты, Блэкуэлл продолжил, чуть тише:
– Но в этой истории есть и жертва – Холмс. Да, она не безупречна. Молодая, амбициозная руководительница, не раз обвинённая в жёсткости. Её амбиции вызывали недоверие, её решительность – раздражение. Но она – не чудовище, каким её пытаются представить. Платонов, движимый гордыней, сделал из неё козла отпущения и втянул в водоворот скандала компанию, которая могла изменить мир.
Холмс, услышав это, едва заметно улыбнулась. Её улыбка была натянутой, как струна, но идеальной по моменту.
Блэкуэлл сделал заключительный вдох:
– Просим лишь одного – остановить опасного человека. И подтвердить: правила едины для всех.
Когда он сел, воздух, казалось, стал плотнее.
Сразу же поднялся адвокат Платонова – спокойный, собранный, с тем голосом, который не давил, но подчинял вниманием.
– Истина, – начал он, – часто лежит на виду, но люди предпочитают её не замечать. Как на бирже, где толпа поддаётся панике. Сергей Платонов просто увидел то, что остальные не хотели видеть. Что-то было не так с компанией "Теранос". Он задавал вопросы, копал глубже, пытался докопаться до сути. Разве это преступление?"
Зал замер. Его слова звучали не как защита, а как разоблачение.
– Платонова обвиняют в безрассудстве? Возможно. Но в нарушении правил? Никогда. Он действовал в рамках закона, осознавая каждое своё движение. "Теранос" же выбрал другой путь – путь молчания. Они используют соглашения о неразглашении как кандалы, чтобы заставить замолчать каждого, кто сомневается. И теперь пытаются заставить замолчать даже того, кто впервые осмелился задать вопрос.
Он сделал шаг к присяжным. Голос стал ниже, почти интимным:
– Всё, чего мы просим, – не позволяйте этой тишине продолжаться.
История Платонова звучала как драма о смелости против власти, о правде против страха. Но за этой живописной речью всё ещё зияла пустота – доказательств не хватало.
Блэкуэлл это знал. И потому, когда настала его очередь вновь говорить, он поднялся без тени сомнения.
– Истец вызывает свидетеля – Дэвида Пирса из "Голдмана"."