Константин Ежов – Деньги не пахнут 3 (страница 43)

– Нужно создать компанию с ограниченной прибылью, – пояснение прозвучало размеренно, почти назидательно.

– С ограниченной… прибылью? – переспросил Дэвид, словно пробуя слова на вкус.

– Да. Она сможет вести коммерческую деятельность, но прибыль будет ограничена определённым порогом. Всё, что выше – пойдёт в материнский фонд.

– Так вообще можно?.. – в его голосе колебался скепсис, а лицо вытянулось в недоумении.

Модель казалась ему слишком необычной. Но она уже существовала – пусть ещё не здесь и не сейчас. В памяти всплывал пример NexGen AI, некоммерческой организации, основанной ради создания безопасного и полезного искусственного интеллекта. Едва они вывели на рынок свои языковые модели, как открыли дочернюю компанию с ограниченной прибылью – чтобы привлечь инвесторов, не изменяя главной миссии.

Ту же схему предстояло перенести в сферу редких заболеваний.

– Представь группу, которая создаёт искусственный интеллект, – объяснение продолжалось в полутоне. – Сначала они работают как некоммерческая организация….

Приводимый пример был завуалирован, будто речь шла о гипотетической ситуации. Но для Дэвида, всё ещё сбитого с толку, даже такая форма была проще для понимания.

В тесном, перегруженном бумагами кабинете, где сквозь щели в полках пробивался тусклый свет, разговор становился всё более тяжёлым. Дэвид, растерянный, покачал головой:

– Может быть, в области искусственного интеллекта это и возможно – там виден потенциал для бизнеса. Но ведь фонд Каслмана – это другое…. Какая тут прибыльность?

На его лице читалось сомнение, но в ответ прозвучал уверенный голос:

– Не всё так однозначно. Сами по себе лекарства и правда могут оказаться убыточными. Но есть процессы, сопутствующие поиску лечения. Их вполне можно превратить в коммерческую деятельность.

– Какие именно? – глаза Дэвида сузились, в них сверкнула искра любопытства.

– Например, работа с биообразцами. Представь: весь цикл по их получению и обработке можно превратить в отдельную услугу, доступную не только исследователям, но и крупным медицинским центрам.

Сначала в его взгляде мелькнуло недоумение, но затем понимание вспыхнуло, как электрическая искра. Дэвид прекрасно знал, что такое биообразцы. Уже сейчас фонд вёл исследования на материале, который пациенты щедро жертвовали после обострений болезни. Каждая пробирка с кровью, каждая полоска ткани становилась маленьким ключиком к разгадке.

Процесс, однако, был сложным и изматывающим. Пациенты могли дать согласие, но дальше начинались бюрократические стены: звонки в больницы, проверки, транспортировка, хранение. Сам Дэвид месяцами выбивал разрешения, договаривался с врачами, следил за каждой пробиркой, словно за драгоценностью.

– Смысл прост, – объяснение прозвучало спокойно. – Коммерциализировать этот процесс. Наладить сеть сотрудничества с ведущими клиниками, чтобы каждый редкий случай не растворялся в архиве больничных лабораторий. Получение образцов станет системным.

– Но ведь пациентов с болезнью Каслмана очень мало…, – возразил Дэвид, всё ещё не отпуская сомнения.

– Именно поэтому охватить стоит все редкие заболевания. Создать биобанк. А потом продавать материалы исследовательским институтам.

Он задумался, прикусил губу.

– Но хватит ли спроса? Это же редчайшие случаи…

В ответ раздался тихий смешок, с тенью лукавства:

– Спрос окажется куда выше, чем ты думаешь. Главное ведь не только редкие болезни. Самое ценное – доступ к образцам новых заболеваний.

– Новых? Каких же? – в голосе Дэвида прозвучала тревога.

– Никто не знает, когда грянет новая эпидемия.

Слова упали тяжело, как камень в воду. В воздухе повисло напряжение. Речь шла не о гипотезах – где-то впереди уже маячила тень грядущей катастрофы. В мыслях мелькала картина: мир мечется, не успевает собрать образцы, а в это время у одной компании – готовая система, позволяющая первыми монополизировать всё.

И тогда правительства, фармгиганты, учёные – все начнут стучаться в двери этой компании. Цены на образцы можно будет назначать любые.

Но дело не только в деньгах. Финансирование разработки лекарств требовало постоянного притока средств. Инвесторы не потерпят, если миллиарды будут годами уходить в дыру без отдачи.

Механизм с биобанком решал эту проблему.

В разгар паники, подобной COVID, представь компанию, у которой уже собраны уникальные образцы. Вокруг хаос и растерянность, а здесь – контроль над ситуацией.

И если выяснится, что половина акций этой компании принадлежит фонду с безупречной репутацией и высокой результативностью… вдруг многомиллиардные вложения перестанут казаться рискованной авантюрой?

Всё встанет на свои места.

Глава 15

Взгляд уткнулся в Дэвида, и тишина в комнате стала осязаемой — пахло бумагой, кофе и лёгкой тёплой пылью. Важный вопрос прозвучал ровно, как метроном: нужна ли уверенность, чтобы вести компанию, которая под крылом фонда займётся коммерческой деятельностью? Ведь каждой фирме требуется директор.

На лице Дэвида отразилась тяжесть – не столько от ответственности, сколько от страха принять на себя чужую тень.

– Нужно ли брать этот пост на себя? – голос дрожал. – Всё равно же финансирование идёт из денег Сергея, так что Шон мог бы….

Попытка уклониться прозвучала едва заметно, но прервана была твёрдо и бескомпромиссно.

– Так не пойдёт. Если главным станет лицо, связанное напрямую со мной, возникнет конфликт интересов, – последовал спокойный ответ. Представить, что хедж-фонд, учреждённый донором, вкладывает крупную сумму в компанию, возглавляемую тем же донором – невозможно всерьёз рассчитывать на доверие инвесторов, особенно если бизнес долго будет убыточным.

Нужен был человек посторонний, независимый. Лучшей кандидатуры, чем Дэвид, не нашлось, но он колебался:

– У меня нет ни опыта, ни желания управлять бизнесом. Разработка лечения и так отнимает все силы….

Убедили твёрдо: это не прихоть, а необходимая процедура. Учреждение дочерней коммерческой структуры позволило бы привлекать инвестиции, а не зависеть только от пожертвований. Деньги со стороны, институциональные инвесторы, гранты правительств и международных организаций – всё это стало бы доступно при правильной модели.

Дэвид всё равно сомневался: больше инвестиций – больше ответственности, а прибыль далеко не гарантирована.

– Не хотелось бы тратить драгоценное время на борьбу с планами продаж и ежедневным давлением, – пробормотал он.

Ответ прозвучал неожиданно просто:

– Неважно, если прибыли не будет.

– Что? – переспросил Дэвид.

– Важно не текущая выручка, а потенциал. Есть стартапы с минимальной выручкой, но оценённые в миллиарды, – пример прозвучал жёстко и холодно.

Упоминание о наиболее громком случае прошлого – компании, чья репутация строилась на обещаниях – напоминало о силе ожидания и веры инвесторов, а не о реальной прибыли.

– Наша услуга обладает достаточным потенциалом, – добавили.

Несмотря на длительные уговоры, решение не пришло сразу. Наконец Дэвид тяжело вздохнул:

– Ты прав, но можно ли дать день на размышления? Всё слишком неожиданно, надо обсудить с Джесси….

– Конечно, – последовал спокойный ответ, но под поверхностью бывалая усталость и рост раздражения. Джесси в жизни Дэвида занимала особое место: его голос затих, и слова стали более личными.

– Знаешь, обящательно должен спросить её, – произнёс Дэвид, – я ей обязан жизнью. Затем, немного опустив взгляд, он раскрыл историю, которую давно прятал:

– Четыре года назад всё могло закончиться. Была серия припадков, диагноз никто не мог поставить, годами скитался по больницам. Диагноз Каслмана был сформулирован только в 2008 году; до того часто ставили лимфому. В моём случае симптомы отличались, причин никто толком не знал. Врачи махнули руками, и оставалось лишь ждать.

Слова лежали в воздухе тяжёлым грузом, словно звук закрывающейся двери. Дэвид рассказал о том, как, потеряв надежду, начал приводить дела в порядок и даже оборвал отношения с Джесси, думая, что разрыв причинит ей меньше боли, чем предстоящая смерть. Глаза его померкли на мгновение, и в комнату ворвался едва слышимый, но плотный аромат горького эспрессо – напоминание о том, что за этими разговорами стоят не только стратегии, но и человеческие судьбы. Дэвид опустил взгляд на пол и выдавил горькую усмешку, от которой в воздухе повисла горечь пережитого: смесь старого кофе, бумаги и чуть солоноватого пота.

– Никому не говорил о болезни, кроме двух самых близких друзей и родных, – прозвучало тихо, с хрипотцой воспоминаний.

Не оттого, что желание скрыть, скорее – повода не было. Когда речь не идёт о донорстве крови или органов, откровения о неизлечимой болезни нередко клеймят только стандартным сожалением "бедняга". Эмоция мимолётна, интерес иссякает так же быстро, как вино в бокале.

– Потом был ещё один припадок, и тогда казалось, конец близок. Звонок пастору, завещание… и ожидание.

В голосе проскользнула пустота. И вдруг – как вспышка в ночи – появление Джесси. Выяснилось, что лучший друг нарушил обещание и рассказал ей обо всём. Услышав правду слишком поздно, она бросилась к кровати.

– Органы давали сбои, выглядел как тень человека, жалкое зрелище. И всё же Джесси увидела это. Знаешь, что она сказала первым делом?