Константин Чиганов – Амулет мертвеца (страница 30)

«Мамочка, милая мамочка, я горячо молилась чтобы Боженька воскресил сию птичку, и видишь, Он услыхал! Она жива!»

Поистине, я была поражена сим несказанным знаком Божией милости к невинным деткам. Я попросила Ниночку «молись, крошка, за здравие папеньки, молись горячее!» И как же утешилось мое сердце, когда в соборе ея серьезное личико и крестное знамение ея тонкой ручки сопровождалось ангельским пением…» и так далее, и тому подобное.

Понятно, по возвращении папенька животом маяться перестал и все семейство благодарно возрыдало, воссоединившись. Под текстом стояла дата, 1898 год, и Данил подумал — куда занесло потом сию малышку Ниночку, в семнадцатом году ей стукнуло двадцать пять. Стала машинисткой в каком Главначупре или стамбульской гетерой?

Он пересказал Оле содержание.

— А! Вот тебе и след!

— В женский монастырь вообще-то нас не пустят. Ты за паломницу не сойдешь с бородатой разбойничьей рожей. Дашка бы смогла попасть, она обаятельная…

— Придется романтически идти туда без спроса, о юный гололицый брат мой в покойниках. Идем после полуночи. Пока предлагаю пойти, найти и сожрать чего-нибудь скоромного. Вывеску кафе я видел в центре.

Данилу показалось, ночь пахнет ладаном. Хотя к монастырю они только-только подошли. Мутно белели стены, чем-то похожие на хребет скелета динозавра во мраке. Ветер шевелил кусты, и листья шептались с высокой травой. Живым бы пригодились свитера.

Он оглянулся.

— Трусишь по старой памяти? — хмыкнул Ольгер, — сейчас самые опасные твари на тыщу лиг мы с тобой.

Они оба в темных куртках даже в упырином зрении почти сливались с темнотой, и луны не было.

— Погоди, — сказал Данил, ощущая спиной взгляд, не злой, но пристальный. — Я ж чую на нас кто-то пялится. И вряд ли монашки. Звери?

Вот тогда на фоне беленой стены появилась фигура вроде крупной собаки. Подошла ближе, теперь Данил отчетливо различил вместо нормальной, пусть и злобной морды — почти человеческое лицо, с грубыми чертами и широким носом. Лицо обрамляли патлы, словно облезлая львиная грива.

— А-а, чтоб вас к троллям и в горы, — без видимого волнения сказал берсерк, — опять любопытная морда. Брысь.

Существо широко и безобразно улыбнулось, именно человечьей улыбкой, и кануло во тьму совсем беззвучно, показав на прощание лохматый длинный хвост. Что за нечистая неведомая сила?!

— Да не трясись, кутенок. Просто иногда они болтаются рядом, подглядывают за нашим братом. Давно уже не видел, думал, передохли. Вреда от них нет.

— От кого от них, страшно любопытно узнать? — Данилу хотелось напустить яду, но пробить многовековой иммунитет викинга к иронии не удалось.

— Я их зову полузвери, башка вроде человечьей. Восточнее, слышал, они сэкка. Шляются везде, живут то ли на этом свете, то ли на том, а то ли там и там одновременно, иногда могут помочь, вывести если заблудился, например. Как попросишь. Так-то соображают хорошо, даже говорить могут. Чтобы напали на кого из наших, не слыхивал. А на людей плевать.

— И это все что знаешь?

— Мне хватит. Пойди поймай поспрашивай, коли охота. Зачем мы сюда пришли? Напомнить?

На стену Оле закинул небольшую кошку с тросиком, подергал, кивнул Данилу, пошарив в нагрудном кармане.

— На тебе перчатки, руки пожалей.

Хорошие беспалые тактические перчатки впрямь пригодились.

Они спрыгнули в густую крапиву, и Данил порадовался, что не живой, кто бы сказал.

Ни звука, ни света. Хотя да, вряд ли сюда нагрянут грабители-норманны, опоздали.

Успенский собор очень походил на подросшую церковь святого Георгия, такой же белый, квадратный в плане, с простыми гладкими стенами, вверху переходящими в закругленные подобия арок. Только центральный купол был с виду еще древнее, полушарие, а не луковица.

Как его, византийский стиль?

Ольгер спустил с плеча сумку, расстегнул молнию. Оттуда выбралась темная фигурка, блеснула белой полосой на голове. Зачем?

— Ты его выгулять решил? — прошипел Данил.

— Не кипишуй, он знает, что делать, — викинг тихо присвистнул на два тона, мертвый зверек метнулся к фундаменту храма.

— А не пропадет?

— Про дистанцию помнит. О, кого-то поймал

Хорек просеменил к нему, ткнулся головой в ладони, держа в пасти здоровенного подземного сверчка-медведку.

— А давай, дружок, отойдем подальше, — неожиданно ласково сказал Ольгер, и жестом позвал Данила. Они пошли от собора в сторону какой-то низкой белой постройки, может быть, трапезной. Хорек потрусил следом.

Пять шагов, десять, дюжина.

Зверек чихнул и стал отплевываться — добыча прямо в пасти возмутительно превратилась в бурую жидкую гадость.

— Ну прости, малыш, мы тут не причем! — Оле взял его на руки и посадил на плечо. Оглянулся.

— Еще вопросы?

— Нет вопросов, — отрапортовал Данил.

— Пошли, поищем. Если оно почти под собором, может, и вход рядом.

И они нашли вход. На вид чугунный, квадратный люк в траве у боковой стены. Запертый на довольно ржавый висячий замок советского образца.

— Ну хоть в собор не вламываться, кощунникам, — сказал Данил. — Есть чем открыть?

— Есть и инструмент, само собой, — Оле взял замок в ладонь, повернул, как бы легко дернул и вырвал дужку.

Открыл люк. Из темной пасти пахнуло не сырой гнилью, как ожидал Данил, а странно знакомым, вроде бы травяным духом. Вниз вели изрядно потертые светлые каменные ступени, и каменная старая кладка составляла стены коридора.

Оле просвистел несколько тактов «Мы пошли на дело, я и Рабинович», гостеприимно указал вниз:

— Милости просим.

Но первым шагнул сам.

Глава 15. Затвор

Они спустились метра на три-четыре, до площадки и уже вполне нормальной двери, но старой, из широких досок и поржавелого металла. Дверь скрипнула и открылась. «Такие места никогда не запираются». Тьфу ты.

Дальше уже беленый сводчатый коридор без единой лампочки или признака проводки.

Данил вспомнил, что взял с собой фонарик. Нечисть хвостатая знает, зачем. Ночного зрения хватало без усилий.

Еще пара дверей, и еще более древних с виду, с полукруглым верхом и квадратными шляпками гвоздей. Заперты на пудовые висячие замки, израдно ржавые. Судя по положению коридора, они могли вести к внутренним помещениям собора. Но коридор продолжался, свернул — и окончился такой же дверью, но без ручки.

— Спасибо, — сказал Оле. — Сезам, а сезам. Откройся, что ли. А то топор принесу.

И дверь открылась со скрипом.

В проеме стояла высокая, с Данила, женская фигура, ее он сперва принял за Смерть. Но то был черный монашеский куколь. Фигура отступила и раздался спокойный и молодой женский голос:

— Входите, гости неживые. Храни Господь и вас. А я давно ждала.

Низкое сводчатое подземелье можно было назвать и кельей. Иконы, иконы на стенах, старинного потемнелого письма. Лампадки, единственное освещение, перед самыми большими и, видно, намоленными. Массивный антикварный стол, на нем толстая старинная книга, раскрытая на середине. Три низких жестких табурета. Шкафчик у стены. Ни, понятно, окон, ни дверей кроме той, в которую вошли.

И большой, черный от времени гроб в углу. Закрытый.

Пахло иерусалимским ладаном, праздничный запах, памятный Данилу по детству. И пахло сырой землей, слабо, но ощутимо.

— Присаживайтесь, — сказала фигура и опустилась за стол. Приоткрыла черный капюшон, и оказалась молодой, не старше тридцати с виду, круглолицей и миловидной женщиной в темном плате до бровей. Глянула на викинга, на Данила — и они узнали вишневые глаза, светлее их собственных.

Видя, что Оле молча изучает хозяйку, Данил не выдержал и ляпнул:

— Доброго дня!

— А у меня все дни добрые, — отозвалась она довольно низким, певучим голосом. — один в крови по маковку, язычник, другой пока начал. Еще по локотки не вымазан.

Она покачала головой, и Данилу почему-то стало остро стыдно.

— Ну да, коли будут грехи ваши как багряное… — она кивнула чему-то в мыслях. — Знаю, за чем пришли. Так-то не положено, конечно, к нам мужчинам заходить. Тем паче к сирой затворнице Агриппине. Только вы хоть и мужи, уже и не люди вовсе.