Константин Чиганов – Амулет мертвеца (страница 22)

— Что, пойдешь к финнам шамана искать? Расколдуй свою стрелку, сделай милость, чучело лесное… Выкинь! — Ольгер отмахнулся, занятый иными мыслями.

Лебединое перо… вот тебе и гейс. Что же ты, ведьма, не могла упредить прошлой ночью, когда снилась… Оле вспомнил сон — сам виноват, где там речи вести, сразу на нее набросился. Как в первую их ночь.

Что же, одноглазому, выходит, недолго дожидаться. Жаль, продления роду не вышло. Ну хоть память о себе надо оставить достойную.

А она-то как потом… упрямая как троллиха.

До Альдейгьюборга они так и не дошли. Встретились на узкой водной дороге с варяжской ладьей. Те сразу принялись за луки, потом за мечи.

Как возвращались потом, с заботливо укутанными в запасной парус телами на палубе драккара, как Хельги, раненый в руку и колено, проклинал себя, что не уберег, и все стучал кулаком по правилу, про то Ольгер не ведал. Лежал с прочими мертвецами. Лодью варяжскую утопили, порубив днище — для открытого моря она не годилась, да и людей на северном драконе осталось только-только довести его до родного берега.

Викингов, пирующих в Вальхалле, не принято встречать рыданиями и воплями. И к последнему путешествию их готовили молчком, укладывали на палубу хворост, рассадили мертвых, рядом поместили богатые дары, меха, одежду, горшки с добрым пивом и едой.

Ярл с ближними занял место на носу, и в ледяную руку его вложилимеч. А Ольгера усадили на корме, у правила. Кто же повесил ему на шею маленький кусок металла, похожий на топорик без топорища, опутанный красным шелковым шнурком? У кого из варягов тот амулет сорвали с крепкой шеи, может, снялис головой вместе?

А на черноволосую рабыню, стоявшую поодаль от всех и все смотревшую, как вдали огнем озаряется развернутый полосатый парус, на вид уже не более дубового листа, как дымная косица тянется оттуда, нет, никто не глядел, было еще о ком думать. Тем паче ни жалоб, ни рыданий от нее.

Вальхаллу он так и не увидел. Может, забыл, когда вернулся на этот свет. Впрочем, валькирии Ольгера тоже не встречали, он бы запомнил. Не заслужил? Или рассказы оказались баснями, ведь и Хель его не сцапала.

Он, пожалуй, не слишком удивился новойкак бы жизни. И новому телу, неутомимому и сильному настолько, что ни броня, ни теплые сапоги на меху не мешали плыть. Плата за пропавшее дыхание и стук сердца… Не до того было.

Он выбрался на берег, когда стемнело. Не отжав тяжелую, ледяную одежду, не боясь замерзнуть, побежал к своему бывшему жилищу. Луна единственным прижмуренным оком глядела из черноты. Одноглазый, видишь ли меня теперь? — взмолился Оле, дай успеть!

Слух и зрение обострились нечеловечески. И когда он подбежал к тяжелой двери, уже знал — там пусто. На досках нацарапана руна «альгиз» — перевернутая. Ведьма знала и руны.

Куда она пошла? Куда… едва уловимое тепло, с запахом ее волос. Ольгер, или кем он теперь стал, припал на четвереньки, страшный, бледный и мокрый, без шапки, со спутанными космами и подгорелой бородой.

Кольчуга помешала, и он содрал тяжелый доспех на бегу, даже не замедляясь. С глухим звяком стальная рубаха полетела в темноту.

Быстрее!

Хвала Фрейе, теперь он понял, куда она шла. И зачем.

Обрыв, где он сидел мальчишкой. Мечтал как Волюнд, изладить крылья, улететь от дразнящих великанов-братьев. За море. Где ждет королевна на высоком престоле. Знал бы, как будет тосковать, когда наглых и грубых недругов не станет. А теперь сага выходит иная, из тех, что слагают недобрые скальды накануне Самайна.

Его новые ноги не подвели. Сайха еще стояла там, с распущенными волосами, сливающимися с ночью. Ведьма. Его ведьма. Черная пустыня моря расстилалась под ее ногами. Должно быть, ветер совсем ее заледенил, но этого Ольгер ощутить не мог.

Он двигался почти беззвучно. И быстро, нечеловечески быстро.

Но все же опоздал.

Она раскинула руки и шагнула в пустоту.

Чтобы закричать от боли, когда жестокая рука вцепилась в волосы и рванула назад, к жизни.

Она упала на твердое и холодное — чью-то грудь. А потом та же сила вздернула в воздух и родные, но такие ледяные руки облапили, не давая шелохнуться.

Сайха даже не испугалась. Только черные глаза заблестели, Оле видел. Его-то, и так соколиные, глаза кормщика теперь почти не замечали темноту.

— Ты пришел забрать в царство мертвых? Я готова. Только с тобой.

— Обойдешься. Да меня самого-то, похоже, туда не взяли. Послушай.

Он приложил ее теплую, несмотря на холод, крепкую ладонь к своей молчащей груди. Над обрывом завыл северный ветер, донося отголоски жалоб Фенрира. Она погладила не живое и не мертвое тело в вырезе рубахи.

— Вот, такой я теперь. Сам не знаю, как. Твоим колдовством, не иначе.

— Да если бы я могла… — Сайха всхлипнула, и Оле понял, ведьма смеется и плачет одновременно. Ее тело обмякло, ушло смертное напряжение всех жилок. Плакала теперь навзрыд, вцепившись в его ледяную шею. Пусть, пусть выпустит все. Теперь можно. Теперь он рядом.

— И они жили долго и счастливо, — сказал индеец, складывая из розовой бумажной салфетки уточку. Или лебедя.

— Довольно долго, много лет, — Оле глянул на Данила с легким удивлением, — ты не знал? Амулет действует и на живых. Не так явно, но молодости и срока жизни тем, кто рядом с нами, добавит изрядно.

«Дашка», подумал тот.

— Это Сайха придумала как спрятать амулет… внутри тела.

— А что потом с ней стало? — и не закончив, Данил осознал свою ошибку.

— Любопытство тоже бочка без дна[29], - сказал Оле, нет, кормщик Ольгер Бьернссон, поглаживая хорька, и добавил, прищурясь, — я не видел ее мертвой. Ясно?

Когда понял, искать бесполезно, пошел в берсерки. Самое доброе дело для такого урода. Неплохо я тогда порезвился на палубах.

И замолк.

— Погодите, — сказал Данил, стараясь заладить неловкость, — а почему нет как мы…

— Задохликов, — любезно подсказал Аренк.

— …в политике, например? Никто не хотел порулить судьбой мира?

— А с чего ты взял, будто нас нет в большой и жирной политике?

— Кто?

— Любопытства у него хватит не на кошку, на ягуара, ты прав.

— Молод еще. Глуп. Но я опасался худшего. — Викинг кивнул чему-то. — Да, подойдет. Про политику спрашивай вот у него. Этот прохвост и бабник везде поспел.

Он принес еще пива, мяса и сыра.

— А между тем… — Аренк отсалютовал кружкой, — куда без женщин даже в чертовой политике? Я тогда и ввязался из-за женщины. Так еще и чужой. Меня погубил гуманизм. И романтика.

— Тебя давно погубил бы сифилис, кабы ты жил, — Оле разом заглотил половину кружки, — но трепись дальше, позабавь нас.

Глава 11. Соло пулемета

Вешать господина Президента приехали после завтрака.

Военные соблюли некоторым образом, почтение к званию — джип с офицерами сопровождала пара шестиколесных пушечных «Саладинов» в буро-зеленых пятнах. Головной броневик красиво таранил ворота президентского дворца, кованые створки в завитушках с лязгом рухнули под напором английской брони. «Саладины» выкатили на изгиб подъездной дорожки, усыпанной светлым щебнем, первый задрал ствол и гулко бахнул по фасаду белого дворца. Полетели стекла, кто-то включил сирену, она провыла несколько секунд — заткнулась.

На дорожку довольно твердым шагом вышел бравый гвардейский капрал в тропическом хаки, фуражка на затылке и белый платок в руке.

- ¡No disparen, nos rendimos![30] — крикнул он и чихнул.

Не то чтоб хунта ожидала сопротивления. В конце концов, Эройо был не первый президент, столь эффектно и печально закончивший срок.

Правда, предыдущих арестовывали не раньше обеда, так что дворцоваяохрана даже несколько поворчала, бросая наземь британские автоматические винтовки, им не дали допить кофе после завтрака. С другой стороны, «раньше урода вздернут, раньше дворец пограбим», философски заметил капрал, сдавая приехавшему молодому майору пистолет и отдавая честь. Исторический платок ему еще пригодился, утирать пот.

Лысоватого усатого Эройо в голубенькой рубашке поло под полосатой пижамой, в наручниках погрузили в джип, в изрядном подпитии, квасил он со вчерашнего дня, с известий о волнениях в столице. Его историческая миссия закончилась, памятника такому не поставят.

Для сошек помельче, вынужденных пока оставаться в стране, взятие дворца стало сигналом драпать. Благо, умные давно вывели капиталы за рубеж, вывезли туда детей, собак, лошадей и любовниц, кто посолиднее даже жен. И хорошо заплатили незаметным маленький бюрократам, чтобы те вспомнили в нужный час пару номеров и сообщили, как там дворец и кто следующий.

До министра образования Гонсало очередь дошла часа через четыре, во время сиесты. Удачно для него, военные — без брони и артиллерии, грузовик солдат, да додж с пулеметом и сержантом, закатились за пивом в лавчонку ближайшего городка. Куда он денется? Спасать его никто не рванет, да и сам Гонзало — пожилой шпак в очках и с одышкой.

В сущности, он ничего кошмарного при теперь уже прежнем режиме не творил, патриотов не пытал, канцелярская крыса, и украсть при убогом финансировании образования мог сущие слезы. Но приказ есть приказ, взять, доставить, судить ускоренным военным судом ишлепнуть.

Мерседес Анхелика Аугуста… — синьорита Гонсало терпеть не могла своего полного имени, и все называли ее Мерси, на американский манер. Хоть внешне единственная дочь министра пошла в покойницу-мать, чернокудрой, классической испанской красотой, материнской кротостью характера тут и не пахло. Отплясывать до утра, чокаться бокалами с такими же эмансипированными подругами в сомнительных тратториях, носиться в маленьком открытом «Порше». Мантилье и юбкам в пол Мерси предпочитала джинсы. Вдобавок остригла косу, оставив украшение девичества, волосы едва ниже лопаток. Воистину, ее ждала бездна морального падения, если верить теткам и бабушке.