Константин Чиганов – Амулет мертвеца (страница 21)

— Будет тебе и сага, про любовь тюленихи с китом! — отозвался Оле. Сгреб ее за пояс и закинул на плечо. Повернулся и пошел к себе на корму. Биться и позориться она не стала, висела смирно, только прошипела, змея — «не пожалей еще, разбойник!»

Весь обратный путь они не больно-то разговаривали. Ольгер дал рабыне хороший, на куньем меху, серый шелковый плащ из своей доли добычи, дал и замшевые, мехом внутрь, низкие сапожки. «Срам прикрой, как там тебя», бросил. Вопреки ожиданию, ведьма придержала жало во рту, ответила тихо — Сайха. Странное, не ложащееся на северный слух имя. Откуда она знала язык, викинг спрашивать не стал, много чести.

За борт, однако, женщина не бросилась, хоть он не думал ее связывать. В первую ночь, когда кормщик передал вахту надежному Хельги и ложился у мачты, под защиту старухи[27], ткнул ей рукой подле себя. И поймал почти испуганный взгляд этих ненормальных черных глаз. Она мотнула головой, рассыпая с трудом прибранные густые, конский гребень разве возьмет, черные космы.

— Не пойду, лучше на дно чем так!

— Ты что? — он понял, — ааа, возмечтала, тюлениха! Да кидайся, мне рыбу жалко, отравишь гнилым ядом на мили. Не надейся. Чтобы я непотребство на корабле устроил, и с такой обгорелой головешкой! Ложись, дура, прижмись плотнее, околеешь на ветру ночью.

Как нарочно, морской хозяин, шаля, плеснул на них россыпью ледяных брызг, Сайха невольно сморщилась. Ее колотила дрожь. Чужачка.

И легла рядом, завернулась в плащ, сцепив на груди руки — вдруг все же задумает сильничать. Потом, когда Ольгер захрапел, будто на лавке в мужском доме, задремала сама и незаметно притиснулась к жесткому горячему боку.

Они вернулись с честью, славой и добычей, как надлежало. Отец богов был доволен. До похода Ольгер жил в мужском доме, но теперь отвел рабыню в свое прежнее жилище.

Хорошую, просторную полуземлянку, давно стоявшую пустой. Отец и старшие братья ушли в Вальхаллу пятнадцать зим назад. Мать поспешила бы за ними, да муж взял с нее клятву — позаботиться о хвором меньшом, пока не станет на ноги. Пять зим как ее не стало, да, уж пять, ушла от горячки, а Ольгер думал, от тоски по отцу.

А Сайха ничего — как морская волна с чайки, развела огонь, лепешек напекла, хоть и смуглые, а руки ее знали женскую работу. Даже мурлыкать начала на неизвестном наречии, тягуче и усыпляюще.

В ту, первую ночь на суше, Оле не хотелбрать ее силой. Про себя решил — к троллям, женщины еще никогда от него не шарахались, нечего и начинать. А ласку он найдет, желающих хватало.

Так и сказал ей, завалившись на покрытое дорогими мехами ложе в одежде, только сапоги скинув. Раз, мол, не хочешь сюда, ложись на полу, у очага, как собачонка, ему же лучше, женщину покрасивее приведет. И посмелее.

Показалось ли в желтых теплых бликах, но лицо ее стало обиженным.

— А зарежу тебя, северный олень?

Он перехватил ее взгляд на изголовье, на украшенные серебряными бляшками, обтянутые кожей ножны и посеребренное перекрестье рукояти доброго франкского меча.

— И куда пойдешь, на Самайн глядя? Да иди хоть сейчас, волков в лесу порадуешь. Я за ними бегать не буду, кости твои отбирать.

Она не легла на полу. Долго сидела, глядя в очаг. Потом встала, распустила черные волосы до колен, словно на битву собралась, и шагнула к постели. Осторожно коснулась его щеки, провела по светлым завиткам бороды.

Когда викинг обнял ее, стиснул и припал к смуглой шее, целуя и опускаясь губами ниже, в вырез рубашки, она не противилась.

Скоро он понял: и мужчину до него не знала. Вот так ведьма-распутница.

А в самый главный миг сжала его руками и ногами, с гортанным криком.

Они унялись только под утро.

Сайха задремала под его тяжелой рукой, забормотала, заворочалась и вдруг открыла глаза — но невидящие, словно подернутые туманом. Он услышал «лебединое крыло, нет, не ходи, лебедь летит».

— Какое крыло?

Она очнулась, моргая, снова стала собой. Тихо сказала, обняв его шею:

— Прости. Иногда со мной… бывает. Со мной кто-то говорит. Не отсюда. Что я сказала?

— Про лебедя и крыло.

Она вздохнула.

— Бойся лебедя. Тебе передали. Вы ведь верите в запреты? Гейсы, судьбой данные? Лебедь твой гейс.

Больше ничего он не добился. Сама она не знала.

Так они и жили, прошел Самайн, но Сайха не превратилась в морского змея. Вот только Ольгера совсем перестало тянуть на других женщин, даже красавиц. Неужто колдовство? Ну да и Хель с ним, он не ребенок, бояться темноты чьих-то волос. А уж лебедей тем более. Рунами судьбы высечено, так не стешешь.

По весне ярл Гельви собрался в поход, дойти до самого Альдейгьюборга, может, и дальше. Поторговать или пограбить, как руна ляжет.

Конечно, Ольгер шел с ним. Путь дальний, опасностей хватает. Он поговорил с мудрым Гельви, тот дал согласие. Осталось сказать Сайхе — и можно отплывать с легким сердцем.

Но только нашла горбуша[28] на корень.

— Если не вернусь, с ярлом я договорился. Наречешься свободной. Все что у меня есть, все тогда твое. Захочешь замуж выйдешь за кого, так богатая невеста. Приданое на зависть. Да и мой род не из последних. Может, кто такую черноперую и возьмет.

— Я не твоя кукла. Невеста, возьмет, с приданым… все за меня решил? Благодарствую… — села на постели, глядя сверху вниз — совсем как на щенка, словно вернулось прошлое. Странно, теперь она не казалась Ольгеру некрасивой, совсем дева валькирия. И пусть темная кожа и черные глаза.

Обхватила себя за плечи и уже спокойно сказала:

— Ты умрешь, и я умру.

— Рехнулась?

Он помянул троллей, горы и чьего-то отца.

— Дуура, тебе же лучше хочу. Ну что с тобой делать?

Сайха пожала едва прикрытыми смуглыми плечами.

— Спохватился, тугодум. Тащить меня топить в море поздновато. Надо было на корабле. Ах, ну пронзи меня своим мужским копьем до смерти! Хоть умру довольной. Сможешь? Я втяну ядовитые зубы, что у меня там растут, обещаю…

— Ты ядовита целиком, хуже гадюки! Увидим, какие у кого из вас зубы… — ответил Ольгер, — Тор-громовержец, теперь-то я понимаю, почему становятся берсерками!

Она стояла на берегу, совсем отдельно от остальных, провожавших драккар. Даже не покрыла головы, и черные волосы путал ветер. Ольгер взял ее за плечи, теплая меховая безрукавка и впрямь делала ведьму похожей на дочь тролля.

— Я почую, — сказала она. — Ты не думай. Даже за морем. Я и сейчас тебя чую, проклятого. И за что мне ты, волосатый зверь, послан, за какие грехи.

— Поскорее хоронишь? Обещай, не будешь делать дуростей. И верить своим выдумкам. Мало ли кого ославили умершим.

— Обещаю, без верных сведений почитать тебя живым, и не верить в счастье не увидеть более твою рожу. Доволен?

— Доволен. А если непраздна ты, никто не посмеет…

— Нет, разбойник. Не судьба видно мне. Боги не хотят, твои или мои. Может, ты зря волкам меня не отдал, яловуху.

— И с богами и с волками я сам разберусь… как вернусь.

Викинг кивнул, легонько оттолкнул ее и зашагал к сходне. Не оборачиваясь.

Еще до Альдейгьюборга оставалось полпути, когда пришлось Бьернссону вспомнитьведьмины слова.

Они подошли к заросшему лесом берегу, поискать пресной воды. Дракон скалился со штевня, пугал местную нечисть. Тут жили финны. Колдуны нарочитые, зря что ли даже дикие варяги к ним за данью не ходили.

Ярла Гельви дурнем полоротым никто еще не смел называть — все ждали берега в бронях и шлемах, оружными. И со щитами наготове.

Из чащи с посвистом метнулись две стрелы, целили в кормщика, и тут Хельги не поспел. Одна стрела со стуком вошла в его желто-синий щит, а вторая уязвила Ольгера в плечо. И ведь нашла, подлая тварь, место у шеи, на ладонь бы выше, и конец, зажимай не зажимай яремную жилу, изойдешь рудой за пять вздохов.

Но добрая кольчуга все же помогла, отвела жало, рана осталась неглубока, наконечник только надсек плоть, не застряв. Ольгер сгоряча, ослепленный болью, схватил стрелу за древко, она преломилась в кулаке.

Викинги метнули десяток стрел в ответ, но на берегу только ветки закачались насмешливо.

— Табань! — крикнул ярл, — идем дальше, найдем, где берег хоть видно.

Никто не счел будто он струсил, все понимали, как легко их пострелять, вылезающих на берег, из чащи. А стрелки не косоглазые.

— Прости, Бьернссон! — Хельги плюнул с досады, зажал чистой тряпицей плечо побратиму, ткань набрякла кровью, но ясно было, заживет, рана уже прикрылась. Потом поднял с палубы стрелу. Чужая, темная с незнакомыми серыми перьями.

— Брось себя за хвост кусать, ты просто состарился, соленый пес! Щита не поднимешь!

Хельги покачал головой в клепаном шлеме с наносником, не принимая шутки.

— Отдай меня Ньерду, брат, без колдовства не обошлось. Смотри, не иначе, лебединые перья! Стрела-то заклятая.

Он еще раз плюнул на оперенье и помянул троллей.

— Может, сохранить ее?