Константин Богомолов – Так говорил Богомолов (страница 45)
но наше настоящее светло. мы любим друг друга.
АТОС
так давай же перестанем разговаривать и начнем молчать
потому что когда люди молчат – это значит их рты
заняты
МИЛЕДИ
давай сорвем с себя путы обнажив души и тела и предстанем друг перед другом без всего преодолев ложный стыд, откроем друг другу наш внутренний мир, и наши горячие сердца заговорят друг с другом а ноги обовьют другие ноги
АТОС
давай отринем предрассудки и превратно понятые понятия, давай непредвзято посмотрим на себя самих и скажем другу другу наконец и во веки веков: да! это так! и так и должно быть, и никак иначе! иначе никак!
Нулевые тексты
В моей жизни было детство.
В этом детстве я писал стихи.
Ходил в поэтическую студию.
Каждую пятницу во Дворец пионеров на улице Фадеева
в 17:00 собирались дети.
И читали свои стихи друг другу.
Но главное – руководительнице студии Ольге Ивановне
Татариновой.
Ольге Ивановне я всегда был и буду благодарен.
Она любила того меня.
Не будущее во мне она любила, но настоящее.
Она ценила того меня так, как не ценил я сам.
Того, кого я, окончив школу бросил, как бросают собаку.
Просто вывез куда-то, высадил из машины и уехал.
А он смотрел, как я уезжаю. Почти не сопротивлялся.
А я рос.
Бросил писать.
Получил образование.
Знакомился с людьми.
Зарабатывал.
Я мечтаю вернуть.
Не счастье детства, нет.
Того, который боялся людей. Стеснялся. Стыдился. Робел.
Того, кто думал о Вселенной и читал книги.
Того, кто не умел общаться и манипулировать.
Для кого вся жизнь и весь мир сосредотачивались
в тетради.
Кто, идя по улицам, в гости, в школу, складывал слова
в строки.
И в этом чувствовал радость, и смысл, и наслаждение.
Я бросил его.
И не оглядывался.
А он смотрит на меня.
он, а не Он
Смотрит на то, чем я стал.
Радуется.
Что я жив. Что любим. Что здоров. Что родители со мной.
Ночью поры, словны тысячи, мириады паровозных
клапанов,
выпускали пот-пот-пот.
Но все позади. Мочевой пузырь покрыт утренней росой.
Разлипаются, потягиваются кишки-кастраты.
Они так похожи на длинное горло оперной певички.
Ах, сердце, – мой маленький дегенерат,
Почти сиреневый от крови.
И во всем моем морщинистом теле стоит треск,
словно прачка
Расправляет ссохшееся от сушки белье.
Мама с папой тихонько уходят из дома.
Есть в гниении сладкое чувство истомы.
Ты качаешься в кресле-качалке
В ритм этой чудесной считалке.
Сосульки в деснах пустых прорастут.
Мукам многим горло они перегрызут.