Константин Азадовский – Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга I (страница 11)

Майнов был знаком с семьей Азадовских. Весной 1905 г. Давид Азадовский, совершая поездку в европейскую часть России, привлек к себе внимание охранки. 23 апреля 1905 г. ротмистр Модль докладывал в Департамент полиции о «выезде из Москвы в С.-Петербург иркутского цехового Давида Иосифова Азадовского, взятого наблюдением в Москве от видного деятеля партии социалистов-революционеров верхоленского мещанина Ивана Иванова Майнова». Сообщение о подозрительном лице пересылается – под грифом «совершенно секретно» – в варшавский Департамент полиции с просьбой обратить серьезное внимание на «иркутского цехового» и установить за ним наблюдение51.

О встречах Марка Азадовского с Майновым в те годы сведений не имеется. Однако, учитывая, что в 1902–1904 гг. Майнов служил инспектором Северного страхового общества в Иркутске, можно предположить, что именно он содействовал устройству родителей Марка в Хабаровске, где Вера Николаевна получила в начале 1900‑х гг. место страхового агента.

Майнов продолжал заниматься революционной работой вплоть до 1918 г. С 1911 г. он служил в Петербурге (статистик при Министерстве путей сообщения). Есть все основания полагать, что М. К., поступив в Петербургский университет, поддерживал с ним отношения. В 1917 г. Майнов был одним из кандидатов в Учредительное собрание (от Петрограда). Его адрес можно найти в записной книжке Азадовского за 1917–1922 гг. С именем Майнова связано, по-видимому, и участие М. К. в еженедельной газете «Вольная Сибирь» весной 1918 г. (Майнов был одним из редакторов).

Более тесные отношения связывали Марка с другим политическим ссыльным – Александром Александровичем Крилем (1843–1908), работавшим в начале 1900‑х гг. в управлении Забайкальской железной дороги. Криль был профессиональным революционером, прошедшим аресты, тюрьмы и ссылку. Попав в 1900 г. в Иркутск и будучи одной из наиболее ярких фигур в кругу ссыльных революционеров, он возглавил в 1905 г. (наряду с Г. М. Фриденсоном и В. А. Вознесенским) иркутскую группу социалистов-революционеров. Кроме того, был прекрасно образован, начитан, знал западноевропейские языки (им была переведена пьеса Шиллера «Вильгельм Телль», поставленная в его переводе на сцене иркутского театра52). В 1860‑е гг. он переписывался с Н. П. Огаревым53; был знаком также с В. Г. Короленко, с которым долгие годы дружила дочь Криля, писательница и переводчица Т. А. Богданович. Вероятно, именно широта кругозора, которой отличался Криль, его причастность к народничеству и демократическому крылу русской литературы второй половины XIX в. и привлекла к нему Марка Азадовского.

«М. К. был особенно связан с Крилем, и через него кружок („Братство“. – К. А.) познакомился с народовольцем», – свидетельствует А. Б. Ельяшевич.

Конечно, круг революционно настроенных деятелей, с которыми мог общаться юный гимназист, не ограничивается этими двумя фамилиями. В сентябре 1949 г., отвечая на вопрос следователя, А. Б. Ельяшевич сообщил:

В Иркутске в тот период я принимал активное участие в эсеровских кружках, которым много оказывали внимания бывшие народовольцы: Доллеро Софья Наумовна, Вознесенский Владимир Александрович, Майнов Иван Иванович, Тютчев Николай Сергеевич, Фриденсон Григорий Михайлович; из меньшевиков помню доктора Мандельберга54, который был затем членом Государственной думы от меньшевиков, а позже эмигрировал в Палестину; Цукасову Марию Абрамовну, Шнейдермана Абрама55.

«Преступная связь» А. Шнейдермана с членом «Братства» Я. Винником была, как мы помним, выявлена усилиями иркутской полиции. Нетрудно предположить, что и другие кружковцы, в частности Азадовский, были связаны с теми лицами, о которых спустя много лет вспоминал А. Б. Ельяшевич.

Каким же было конкретное участие Марка Азадовского в иркутских событиях того времени? Принадлежал ли он к какой-либо политической группировке? Выступал ли на сходках, маевках, митингах и других общественных мероприятиях? Достоверно известно лишь, что после обысков в конце 1903 г. и дальнейших иркутских событий встревоженные родители забирают сына из гимназии, а затем – пытаются удалить его из Иркутска. Пользуясь тем, что Константин Иннокентьевич был в 1900‑е гг. связан по службе с Хабаровском и другими восточносибирскими городами, они пытаются устроить его в Читинскую гимназию (полагаясь, возможно, и на читинских родственников). Сохранилось прошение В. Н. Азадовской, проживающей в Хабаровске «женой чиновника», на имя директора Читинской гимназии, следующего содержания:

Муж мой, Константин Иннокентьевич Азадовский, бывший по делам службы в Иркутске, взял обучавшегося в 6-ом классе Иркутской классической гимназии сына нашего Марка с целью перевести его в одну из ближайших гимназий по месту нашего местожительства, но по дороге сын наш заболел и прохворал до начала апреля, поэтому-то мужем моим не было подано прошение своевременно Вашему превосходительству о принятии его в 6-ой класс. Теперь же, по случаю отсутствия мужа моего из Хабаровска, представляя при сем 1) формулярный список моего мужа, 2) свидетельство о крещении сына, 3) свидетельство о привитии ему же оспы, 4) свидетельство из Иркутской гимназии о переходе сына в 6-ой класс и 5) срочную ведомость нашего сына, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о принятии сына моего без экзамена в 6-ой класс вверенной Вам гимназии56.

31 июля 1904 г. директор Читинской гимназии сообщил Вере Николаевне, что вопрос о приеме будет решен 20 августа 1904 г. При этом, указывал директор, «ученики, переходящие из одной гимназии в другую, должны подвергнуться испытанию по всем предметам гимназического курса, если прошло более трех месяцев со времени выхода их из прежней гимназии»57. В тот же день (31 июля) директор попросил своего иркутского коллегу прислать ему копию «кондуитного списка» бывшего воспитанника. Из присланного ответа можно узнать, что Марк Азадовский выбыл из Иркутской гимназии с 1 мая 1904 г. «по прошению отца по семейным обстоятельствам». Поведение Марка оценивалось отметкой 4, а в кондуите сообщалось о нескольких его дисциплинарных нарушениях. Первое относилось к весне 1903 г.: «Демонстративно ушел с урока французского языка 15 апреля и не являлся 16–18 апреля». Второе – к 16 октября 1903 г.: «Слишком плохо ведет себя на уроках Закона Божия». И третье – к 11 ноября 1903 г.: «Постоянно разговаривает и смеется на уроках немецкого языка». За каждое из этих нарушений гимназист понес наказание: «Был оставлен на один час»58. О прочих проступках и тем более «настроениях» Марка в кондуитном списке не упоминалось.

Под этим документом стояла подпись тогдашнего директора Иркутской гимназии Н. Н. Бакая59, не сочувствовавшего «левым» настроениям. Сознательно ли он умолчал о причастности Азадовского к группе революционно настроенной молодежи или же не был достаточно информирован, выяснить затруднительно.

В некрологе Н. Н. Бакая можно прочесть следующее:

Не без иронической улыбки, но зато с некоторой благодарностью вспоминают учившиеся в этих гимназиях своего строгого преподавателя и не менее строгого, но справедливого директора, всегда любившего ставить юношеству в пример свою скромную уединенную жизнь, а также свою любовь и рвение к науке60.

Архивное дело о переводе Азадовского из Иркутской в Читинскую гимназию завершается копией (или черновиком) письма директора к В. Н. Азадовской, и это позволяет нам сделать вывод, что родители, по размышлении, предпочли отказаться от своего намерения. Что было дальше, не вполне ясно. Известно лишь, что в течение года он вообще не посещал гимназию, занимался дома. Возможно, это был 1904/05 учебный год. Непонятно также, где он находился в то время, – в Иркутске или Хабаровске.

Не подлежит сомнению лишь одно: активное участие Марка Азадовского, наряду с его родственниками и близкими товарищами, в бурных событиях того времени. «По заданию эсеровской организации я лично также выступал в качестве агитатора на ряде митингов и собраний», – свидетельствовал А. Б. Ельяшевич в 1949 г.61 Думается, что и Марк не слишком отставал от своего друга: посещал митинги и собрания, распространял агитационные материалы… Вероятно, был автором нескольких прокламаций. Он вполне разделял народническую платформу социалистов-революционеров, хотя, возможно, и не в радикальном его течении, как, например, Гольдберг, Ельяшевич, Гдалий и Михаил Левенсоны, Моисей Прейсман и братья Файнберги, ставшие в 1905 г. эсерами крайней (максималистской) ориентации; некоторые из них участвовали в террористических акциях. Можно также предположить, что, поддерживая революционные устремления своих сверстников, Марк с меньшим энтузиазмом разделял их увлечение «сионизмом» (если толковать это понятие как духовное возрождение еврейства).

Осенью 1905 г. в Иркутске произошли события, которые потрясли весь город. 17 октября, во время очередного столкновения революционно настроенной толпы с местными черносотенцами, погибли братья Исай и Яков Винеры; их похороны вылились в гражданскую манифестацию. С речами у могилы Винеров выступали Самуил Файнберг и Аарон Гольдберг (старший брат Исаака)62. На этом беспорядки не кончились. 22 октября 1905 г. одним из иркутских ультрапатриотов был убит (за отказ встать при исполнении гимна «Боже, царя храни») краевед и исследователь Восточной Сибири, талантливый лектор, преподаватель естествознания в Иркутской мужской гимназии Антон Михайлович Станиловский, исполнявший также с 1900 г. обязанности консерватора музея Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества63.