Конн Иггульден – Воронья шпора (страница 53)

– Дай мне руку, мама, – сказал стоявший рядом с ней Эдуард, протягивая ей ладонь. – Волнение еще не совсем улеглось… Так говорит капитан Серсе.

Маргарет позволила своему юному, но сильному сыну сопроводить ее до проема в борту, за которым на воде раскачивалась шлюпка. Перспектива пересаживаться в нее казалась не слишком ободряющей, однако королева заставила себя улыбнуться и легким поклоном головы поблагодарить капитана, показавшегося ей надутым ничтожеством.

Эдуард спустился первым и, уже стоя в шлюпке, помог Маргарет благополучно сойти в нее. Проявив заботу о матери, он убедился в том, что та надежно устроилась, и только после этого принял спущенные сверху несколько сундучков, выданных ей в помощь Людовиком. Один или два из них, насколько знала Маргарет, были полны кошельков. Она надеялась, что деньги ей не понадобятся, однако после долгой бедности присутствие их грело ей сердце.

Наконец ее сын занял свое место. Шлюпке предстояло в тот день совершить еще с полдюжины рейсов, чтобы доставить на берег все их пожитки и сквайров, охранявших сундуки на палубе и провожавших принца Уэльского печальными глазами, словно их забыли на корабле. Впрочем, важнее всего было высадить Маргарет. Она пыталась разглядеть в тумане приближавшийся причал. На нем толпились солдаты, и сердце ее невольно сжалось от страха, хотя Сомерсет высоко выставил собственные знамена, чтобы ободрить прибывших. Бофорт – человек надежный, подумала королева. Как прежде были его отец и старший брат. Война забрала слишком многих, погубила столько семей… И Маргарите Анжуйской оставалось только надеяться, что она вернулась домой для того, чтобы увидеть конец долгой войны.

На краю причала были выложены каменные ступеньки. Эдуард легко перепрыгнул на них, а затем протянул руку матери. Французские матросы сложили весла и расслабились, отдыхая. Маргарет поднялась и увидела перед собой ожидавшего ее герцога Сомерсета, показавшегося ей таким симпатичным в своем доспехе.

– С благополучным возвращением, миледи, – произнес Эдмунд Бофорт, опустившийся на одно колено и склонивший голову, когда королева выбралась на причал и впервые за десять лет, едва ли не день в день, ощутила английскую почву под своими стопами.

19

Ночью на поля лег густой туман, чем-то напоминающий снежные заносы. Дозорные теряли друг друга из виду, как только расстояние между ними превышало десять шагов, и немедленно доложили о новой опасности сержантам. Звезды исчезли, тьма сделалась абсолютной, как будто войско Йорка поглотила колоссальная яма.

Тьму на короткий миг разрывали лишь пушки Уорика, рассыпая во все стороны золотые и зеленые отблески. Пушкари все предрассветные часы попусту тратили порох и ядра, так и не догадавшись о том, что враги затаились едва ли не у самых орудийных жерл.

Эдуард попытался спать – во всяком случае, какое-то время изображал сон, чтобы его люди видели, что он спокоен и ничего не боится. Наконец король вскочил с земли, с облегчением после столь долгого лежания в неудобной позе. Солнце, его личный символ, еще не взошло. Ни единый желтый луч еще не прорывал серую пелену тумана, его извечную сырость и холод.

Оттого, что он встал на ноги, разом пробудилось все войско, вскочившее с мест своего ночлега.

Некоторых, наверное, пришлось будить, но большинство королевских бойцов уже находились в полной готовности. Они понимали, что ждет их дальше, и знали о том преимуществе, которое получили, подобравшись вплотную к лагерю своих врагов.

Когда люди и лошади готовятся к бою, шума не избежать. Животные фыркали и пытались ржать, и сильные руки пригибали их головы к земле, не позволяя перекликаться друг с другом. Люди оступались, громко переругивались, и кольчуги и пластины их панцирей звенели, как колокола. А потом воины становились в строй, ожесточенные и нервные, но решительные, ожидающие пения горнов; они крестились, возводя глаза к скрытым туманом небесам.

Взревели трубы, и стрелки на обоих флангах армии Йорка выпустили стрелы – по шесть в минуту, имея ясную цель перед собой, и по десять, таковой цели не имея. Стрелков было всего несколько сотен, однако они выпустили тысячи стрел в белую пелену, из которой донеслись крики и стук ударов по панцирям и щитам.

Тут уже люди Уорика поняли, где находится Эдуард со своим войском – и что находятся они близко. На ряды Йорка из тумана посыпался град стрел, смущая набиравших шаг людей. Железные наконечники отскакивали от панцирей или втыкались в поднятые над головой щиты. Некоторые находили щели и попадали в них, так что рыцари оседали на землю, а кони медленно валились вперед, словно у них подкосились ноги. Однако был взят неверный прицел, и основная часть стрел пролетала над головами йоркистов. На стрелы ответила сотня фламандских пищальников, выстроенных перед Эдуардом, и дружный залп послал в туман сотню свинцовых шариков. Ответом на него стали полные муки вопли, не желавшие утихать.

Оставив при себе в запасе всего по нескольку стрел на брата, лучники Йорка, разразившись неровным криком, отступили назад, посмеиваясь на ходу над стрелками-иноземцами с их единственным залпом. Пропустив стрелков, три больших полка Эдуарда рванулись с места вперед. Каждый старался смотреть только на спину бегущего перед ним – чтобы не упасть и не оказаться под ногами задних шеренг.

Подобная перспектива прежде всего вселяла страх в души бегущих вперед в тумане бойцов. Только бы не споткнуться, не упасть, не расстроить общий строй и не оказаться затоптанным! Сжимая в руках секиры, алебарды, полэксы[37], мечи и топоры, они посматривали себе под ноги. Вперед могли смотреть только несколько первых шеренг, и, увидев перед собой врагов, они испустили протяжный вой, полный жестокой угрозы и сулящий смерть противнику. Их сердца лихорадочно забились, все нормы обыденного человеческого бытия оказались отброшенными. В руках их было железо, и железом грозили они всякому, кто преградит им путь. Железо погубит многих, и они не вернутся домой. Уцелевшие получат основания гордиться собой – те же, кто пал, останутся гнить в земле.

Смертному воплю ответил другой, подобный ему вопль. Истерзанное стрелами, кровоточащее войско Уорика застыло в тумане, взяв оружие на изготовку, приготовившись к встрече.

Ричард Глостер сидел на боевом коне в третьем ряду правого крыла войска своего брата. Его рота должна была первой, опережая всех остальных, вступить в бой с врагами, с его самыми сильными рыцарями и опытнейшими капитанами. Впереди были только лучники, которые, выпустив свой запас стрел по невидимому врагу, побежали назад, в тыл шеренгам.

Наступал его черед. Крыло Глостера было боевым молотом в руках Эдуарда Йорка… занесенным над врагом, но еще не обрушившимся. Сознание собственной ответственности переполняло Ричарда, в свои восемнадцать лет сидевшего в полном доспехе на коне и взиравшего на мир через узкую щелочку, предоставляемую шлемом. Все вокруг тонуло в похожем на белую жидкость клубящемся тумане – и вот из него появились враги, которые столкнулись с его людьми. Однако Глостер не решился поднять забрало. Одна пущенная стрела, одно брошенное копье – и он падет в первой же своей битве. И поэтому Ричард погнал вперед коня, ощущая каждый удар его покрытой доспехом груди, с которым животное валило пеших на землю или отбрасывало их под удар его меча. Плечо горело, шею стиснула такая боль, что ему уже казалось, что ее жжет огнем, – но он размахивал мечом, крушил, убивал, чувствуя свою силу такой, какой она и должна была быть.

Враги не могли прикоснуться к нему. Враги не могли выбить его из седла. Он сбивал с ног вопящих пехотинцев, наносил им страшные раны… И тут на него выехал рослый рыцарь в полном доспехе, сидевший на таком же крупном коне. Рыцарь замахнулся громадной шипастой дубиной, предназначенной для того, чтобы разбивать шлемы вместе с черепами. Ричард нанес ему колющий удар под оплечье, отчего рука противника сразу бессильно упала вниз, а потом обрушил свой меч на его шею, и тот судорожно дернул руками, прощаясь с жизнью.

Рыцарь свалился с коня, под ноги топающей рати. Глостер ударил своего коня пятками, заставив животное обогнуть только что лишившуюся всадника лошадь. Он не мог поверить тому, какое множество людей собралось на этом поле. Ричард видел перед собой знамена Эксетера и понимал, что Генри Холланд просто так не уступит ему дорогу, однако крыло Глостера продвигалось вперед шаг за шагом, как будто ему никто не мог противостоять. Ричард и сам не мог понять этого, но в конце концов туман впереди рассеялся, и он увидел, что его крыло охватило линию Эксетера – благодаря чистой удаче.

Его люди постепенно огибали боевой порядок Холланда, заходя его полку во фланг и повергая в ужас солдат Уорика, вынужденных обороняться с двух направлений, как если б они попали в засаду. Ситуацию эту подстроил туман, и Ричард с внезапной радостью ударил пятками своего коня. Прокричав боевой клич, он срубил солдата, целившегося своим топором ему в бедро.

– Дави их! Дави! Нажимай! – гаркнул герцог Глостер своим капитанам. – Заходи сбоку! Разворачивайся.

Нет ничего страшнее для бойца, чем ощутить, как отступает, пытаясь сохранить строй, весь его полк. Каждый ошибочный шаг, каждое отступление подтачивали их дух, так что они могли дрогнуть в любой момент – побежать для того лишь, чтобы быть зарубленными во время бегства. Только это удерживало солдат в строю – понимание того, что покорность тому ужасу, который охватывал всех по мере отступления, и желание бежать неминуемо закончатся их смертью. Тем не менее страх завладевал ими, что было понятно по выражению их глаз, по мере того, как их шаг за шагом оттесняли назад.