Конн Иггульден – Воронья шпора (страница 23)
– Напоминаю всем присутствующим о том, что Ее Величеству, супруге короля, леди Элизабет Йоркской… властью и правом Святой Господней Церкви было предоставлено убежище в аббатстве. Бог видит всех нас, джентльмены. Видит через эти самые окна, видит с особой ясностью. И сейчас Он смотрит на нас, взвешивая
Трое мужчин закивали и что-то забормотали в знак согласия. Взгляд аббата обратился к Элизабет, и королева проглотила свой страх. Она не надеялась оставить храм с миром. Ставка была слишком велика, и Элизабет в отчаянии уже обдумывала, что будет делать, если у нее отберут ребенка.
– Все дети рождаются с лежащим на них пятном первородного греха, смываемого только чистой водой крещения, ведь и Христос был крещен в реке Иордане, – продолжил Томас. – А теперь, Элизабет, передай в мои руки твоего сына Эдуарда.
С полными слез глазами, ощущая струйки их на щеках, королева раскрыла плащ. Страх в этот момент настолько овладел ею, что ослепившие ее слезы казались благословением. Она подумала, что, если кто-либо из троих незваных свидетелей протянет руку к ее сыну, сердце не выдержит и она умрет на месте.
Аббат принял запеленатого ребенка из ее рук, улыбнувшись мирно спящему младенческому личику, ибо он ощущал страх, владевший его матерью, и гневался на вызвавших его людей. Однако, невзирая на это, он не стал спешить с совершением обряда. Элизабет и ее мать громко повторяли за ним, и к голосам их присоединялись голоса Брюера и обоих Невиллов, не вызывая протестов аббата.
– Отрекаешься ли от сатаны?
– Отрекаюсь.
– И от всех дел его?
– Отрекаюсь.
– И от всех пустых посулов его?
– Отрекаюсь.
Опустив большой палец в миро, аббат Томас коснулся ушей, век и грудки младенца, начертал крест на его груди. Ребенок пискнул и завозился, но затем на мгновение умолк, когда, держа его над купелью, аббат зачерпнул из нее воды серебряным ковшиком и чистой струей полил его головку со словами:
– Крещаю тебя, Эдуард, во имя Господа нашего Иисуса Христа.
Малыш поперхнулся, булькнул, пустил слюни и заморгал.
В этот странно торжественный момент Элизабет ощутила, как отхлынула часть ее страхов, ибо самая главная опасность отступила. Ее маленькому ребенку не будет воспрещен вход на небеса, даже если мальчик умрет в следующее мгновение. Она почувствовала, как с плеч ее падает лежащее на них в последние дни бремя, и из глаз у нее снова полились слезы. Ужасно было проявить свою слабость перед лицом врагов ее мужа.
Аббат принял чистую простынку из рук Жакетты и завернул в нее озябшего малыша. Личико его покраснело, и он заливался криком, однако этот ребенок уже родился для вечной жизни. Элизабет проследила за тем, как ее мать приняла младенца и закутала его потеплее, а потом, наконец, повернулась к троим свидетелям.
На устах Дерри Брюера почивала улыбка.
– Это мне пришла в голову идея прийти сюда. Полагаю, что мне следует теперь извиниться. Тем не менее я хотел присутствовать при крещении этого дитя. В конце концов, его отец бежал из страны. Трон благополучно возвратился к Ланкастеру, и наследником престола теперь является другой превосходный молодой человек. Конечно, нас ждут годы усердного труда, однако так бывает всегда. Тем не менее я должен был увидеть сына Эдуарда. Если ему суждено вырасти, он, может быть, станет рыцарем при дворе сына короля Генриха… но не знаю. – По лицу Брюера пробежала тень, и на мгновение он прикрыл ладонью глаза. – Надеюсь, что он не будет воспитан в ненависти, миледи. Довольно с нас войн.
– Он будет
Дерри печально скривился:
– Если удастся ростом в отца, быть может, станет командовать войском Ланкастеров. А свыше того не надейтесь, если готовы последовать моему совету. Иначе вы вырастите сына недовольным судьбой и погубите его.
Уорик вновь поклонился и, уверенный в себе, выпрямился во весь рост, после чего прикоснулся к плечу внимательно следившего за происходящим брата и пошел к выходу по длинному нефу. Дерри постоял какое-то время, разглядывая женщину, прижимавшую к себе своего ребенка и смотревшую на начальника тайной службы с такой яростью, словно только ее гнев мог защитить их обоих. Наконец, он покачал головой, вздохнул, поклонился и направился прочь.
8
На рассвете рождественский звон поплыл над бургундским городом Дижоном; падающий снег глушил колокола, превращал их песнь в какофонию, в которой угадывалась нотка биения сердца. Мир царил на земле, и все христианские семьи обменивались дарами, следуя примеру волхвов, посетивших хлев более тысяч лет назад.
Ричард поскользнулся, и одна нога вдруг поехала под ним в сторону. Проклятый снег под сапогами немедленно превращался в слякоть, стоило на него наступить; каждый шаг становился предательским и грозил падением.
Герцогу Глостеру было холодно, и он чувствовал такую огненную боль, что при падении дохнул бы пламенем в воздух, пропитанный могильным холодом. Ухватившись обеими руками за поручни, Ричард удержался на ногах.
Посреди замкнутого двора стоял его брат – снежные хлопья превращались в капли чистой воды, коснувшись его обнаженного торса. По лицу его бежала струйка крови. Каждый день перед рассветом Эдуард уделял один час кулачному бою с крепкими местными парнями, готовыми рискнуть собственными зубами или разбитым носом ради нескольких серебряных монет. Весть о том, что можно без печальных для себя последствий сбить с ног короля Англии, быстро разошлась по городу. И с тех пор, как это стало известно, каждый день Эдуарда начинался с череды сельских парней, поводивших плечами и посматривавших по сторонам, дождаясь своей очереди на право отправить английского короля спиной в холодную грязь.
Последний из них как раз валялся без чувств на каменных плитах, а Эдуард победоносно улыбался, стоя над ним. Когда двое друзей оттащили в сторону побежденного юнца, победитель ощутил боль ссадины и, прикоснувшись к ней одной из забинтованных рук, увидел на ней кровь. Король дрался в стиле римских кулачных бойцов, хотя и не пользовался перчатками с металлическими шипами, бывшими у них в ходу. Он намеревался таким образом натренировать сбитое дыхание – ну, как выпущенный на пастбище пони может со временем вернуть себе прежнюю резвость.
Целых два месяца, прошедших после появления обоих Йорков в Бургундии, Ричард с удовольствием и даже благоговением денно и нощно наблюдал за решимостью своего брата, усматривая в нем, наконец, того мужа, который пешим и конным сражался при Таутоне.
После своего прибытия в Дижон, где располагались дворцы герцога Карла, они ежедневно часами дрались, пока Глостер не превратился в сплошной синяк на потрескавшихся ребрах. Брату его было всего двадцать восемь лет, и он соблюдал данный им обет в отношении крепких напитков и прочих излишеств. Жил он теперь словно какой-нибудь стоик или монах-меченосец. После занятий кулачным боем, пробежав несколько миль по окрестным холмам, Эдуард возвращался в замок и рубил поставленные стоймя дубовые столбы, пока те не разваливались под его мечом. Он вел простую жизнь, ничего не планируя и не обдумывая наперед.
Видя это, Ричард только улыбался. Брат его станет орудием отмщения в руке самого Господа, когда они будут готовы. Это будет кошмарное зрелище. Глостер знал, что слабость Эдуарда заключается в том, что он берется за труд, только когда побежден и находится в невыгодном положении. Избавившись от врагов, король немедленно обленился, становясь с каждым днем все толще и толще. Однако, лишившись короны и новорожденного сына, превратился в сурового воина, несгибаемого волей и не обращающего внимания на тех, кого он калечил на своих тренировках.
Ощутив на себе взгляд брата, Эдуард посмотрел на Ричарда, и хмурый взгляд его смягчился. Герцог уже не мог понять, то ли ему это кажется, то ли снежинки действительно шипят, прикасаясь к нагой коже короля.
– Брат, здесь слишком холодно, а ты без рубашки! – крикнул он через весь двор.
Эдуард пожал плечами:
– Я ощущаю холод, только когда останавливаюсь. Я – спартанец, Ричард, и не чувствую боли.
Глостер склонил голову в знак ответа, ощущая при этом укол раздражения от того, что его брат наделен таким физическим совершенством, каким ему самому не суждено обладать. Кривая спина его за последний месяц сделалась только хуже, и где-то в середине ее подчас рождались столь болезненные уколы, что ему пришлось даже обратиться к бургундским аптекарям. Проклятая лопатка все время выпячивалась, и Ричарду постоянно казалось, что кто-то прикасается к его спине. Он даже попытался вообразить, что это делает заботливая рука отца, однако эта мысль скоро сделалась неприятной ему.
Впрочем, герцог Карл выписал обоим Йоркам весьма щедрое пособие. Каждый месяц Эдуарду вручали мешочек с золотом и серебром. После чего Ричарду приходилось просить брата выдать ему полагающуюся долю… Это казалось Глостеру унизительным – не ребенок же он, выпрашивающий серебряный пенни у отца! Свой небольшой доход герцог тратил на вонючие мази и ароматные травы, зелья, порошки и молитвы в кафедральном соборе. А еще он нашел слепую девчонку, которая разминала пальцами самые болезненные места на его спине до тех пор, пока ему не становилось совсем уж невтерпеж. Пребывание в глубокой металлической ванне и час такого массажа приносили ему некоторое облегчение, так что можно было заснуть.