Конн Иггульден – Право крови (страница 44)

Ее сынишка, не ведая о том, насколько высоки ставки, все утро попеременно то цокал своими оловянными солдатиками, то стучал мячом, пока Маргарет наконец не потеряла терпение и не залепила ему оплеуху, от которой у мальчика на щеке остался розовый отпечаток. Сын разревелся мелкими злыми слезами, ну а мать, конечно же, стиснула его в объятии, из которого он принялся вырываться, судорожно всхлипывая. Когда она выпустила его, он дал из комнаты стрекача, и повсюду снова воцарилась тишина, сделавшаяся еще несноснее. Муж флегматично сидел у камина, но не спал и не читал, а лишь с пустым благодушием смотрел, как пляшет, свиваясь переливчатыми жгутами, огонь в камине.

Маргарет взволнованно всколыхнулась: внизу на улице послышался стук копыт. Снаружи на раме лежал снег, а потому попытка вытереть изнутри ладонью стекло ничего не дала. За окном различалось очень немногое – всего несколько всадников, которые сейчас спешивались. Королева обернулась к двери на громкие голоса и отклики слуг.

Дверь распахнулась как под ударом, и внутрь порывисто вошел герцог Сомерсетский. Грудь его вздымалась. С собой в теплую комнату он внес холод, снег и чувство страха.

– Прошу прощения, миледи, – произнес герцог, – но битва проиграна.

Простояв пару секунд в оцепенении, Маргарет с тихим завыванием подошла к нему, взяла его за холодные руки и вздрогнула от вида его изможденности. Было видно, что при ходьбе он припадает на одну ногу, а другая у него едва сгибается. На коже у королевы подтаивал случайно упавший комочек снега, и она крупно вздрогнула.

– Но как… как такое возможно? – прошептала Маргарет.

Глаза у Сомерсета были как подбитые, с темными обводами, а на лбу все еще виднелись красные натертые полоски от шлема.

– Где же новое место сбора армии? – приходя в себя, осведомилась правительница. – Здесь, у этого города? Вы потому и вернулись в это место?

Плечи Сомерсета поникли, и ответил он не сразу и не без труда:

– Там… многие погибли, Маргарет. – Ему очень не хотелось ее ранить, но чувствовалось, что время не на его стороне, и он быстро заговорил, спеша закончить: – В живых никого не осталось. Армия сломлена, разбита. Это конец. Завтра с солнцем они явятся сюда. Где-то к полудню король Эдуард, по всей видимости, въедет на своем коне в город через Миклгейт-Бар.

– Король Эдуард? Как вы можете говорить такое мне?! – горестно воскликнула Маргарет.

Сомерсет тряхнул головой.

– Сейчас это голая правда, миледи. Мы видели его на поле боя. Я вынужден отдать ему должное, хотя видит Бог, меня от этого коробит.

Лицо Маргарет ожесточилось. Мужчины все-таки слишком склонны к выспренним жестам – грезят мифами о героях, о всяких там круглых столах… Ну а когда для их стаи находится вожак, головы им кружит, как девицам.

Королева протянула руку и приложила ее к щеке Бофорта, вновь содрогнувшись от глубокого холода в этом молодом человеке.

– В таком случае вы, получается, пришли меня убить?

Молодой герцог покачнулся, но в глаза его вернулась искра жизни. Поднятая рука обхватила ей запястье.

– Что-о?! Да как вы могли подумать такое! Я пришел забрать вас из этого места, а с вами – вашего мужа и сына. Я уберегу вас от любой развязки, какую бы ни замыслил Йорк. Но клянусь честью, вам сейчас следует подумать о безопасном месте, если таковое еще где-то есть.

Маргарет замерла, быстро и беспомощно ища в уме выход. Брали свое страх и гнев. Еще накануне за нее стояла огромная армия – такая, что своим числом посрамила бы рать при Азенкуре, Гастингсе или где там еще воевали англичане. Однако ее армия разгромлена и пала, а она потерпела неудачу…

– Миледи? Маргарет? – подал голос Сомерсет, встревоженный странным блеском ее глаз, уставленных в одну точку.

– Да. Пусть будет Шотландия, – отозвалась она. – Если в Англии ничего больше не осталось, я должна отправиться к их границе. Мария Гелдернская[33] держит там трон для своего сына, и меня она, я думаю, обережет. Да, пожалуй.

Генри повернулся, чтобы крикнуть с лестницы приказы своим людям, ждущим внизу. Под прикосновением руки королевы к своему предплечью он остановился.

– А где Дерри Брюер? – спросила Маргарет. – Вы его видели, слышали о нем? Мне нужно, чтобы он отправился со мной.

Молодой герцог качнул головой с некоторым раздражением.

– Не знаю, миледи, – ответил он с толикой укора. – Погибли лорд Перси и барон Клиффорд. Если ваш Дерри Брюер жив, то, я уверен, со временем он нас найдет. А теперь не мешало бы, чтобы вы приказали слугам упаковать то, что вам понадобится. – Бофорт прикусил губу, и глаза его вдруг горестно заблестели. – Миледи, возвращения сюда вам вряд ли следует ожидать. Возьмите с собою золота и… одежды. Все, что сочтете нужным захватить при отъезде. У меня тут с собой запасные лошади. Все поместится.

Маргарет строго поглядела на него.

– Очень хорошо. А теперь соберитесь, милорд Сомерсет. Мне нужны ваши ум и бодрость, хотя, мне кажется, вы нынче не смыкали глаз.

Герцог лишь кивнул, воспаленно моргая.

– Просто пыль попала, миледи. Прошу извинить.

– Вот и мне так показалось. Ведите сюда ваших людей – пусть помогут собрать вещи, которые мне понадобятся при странствии. Я хочу, милорд, чтобы вы были рядом. Помогали мне с моим мужем и сообщали обо всем происходящем. – Сделав паузу, королева приподняла голову: ее глаза были полны отчаяния. – Просто не верится. Как такое могло произойти?

Сомерсет отошел, отдавая вниз приказания, но когда он вернулся, королева по-прежнему ждала ответа.

Ему оставалось лишь пожать плечами.

– Снег, миледи. Снег и везение – этого оказалось достаточно. Уж не знаю, Бог ли был на их стороне или дьявол, но… безусловно, тот или другой. Король Эдуард у них сражался по центру и вел за собой людей, которые дрались как демоны, а он вдохновлял их своим примером. Но и при этом они не победили бы, просто не смогли бы, учитывая наш численный перевес. Так что – Бог или дьявол, а может, и тот, и другой. Не знаю.

20

Под реющими с обеих сторон длинными стягами Эдуард въехал в ланкастерский лагерь. Настроение короля к разговорам не располагало – не из-за его хмурости, а скорее, из-за некоей оторопелости от осознания, как быстро успело произойти такое множество событий. До центра лагеря он со своим окружением доехал, не встретив никакого вооруженного сопротивления. Немногие из оставшихся часовых, завидев на дороге знамена Йорка, тут же дали деру. Привлеченный запахом съестного, Эдуард спешился и принял в руки миску тушеной баранины – славное ароматное тепло, умащающее голодные спазмы.

Вместе с Уориком, Монтегю, Норфолком и Фоконбергом восемнадцатилетний король, прихлебывая бульон, оглядывал притихший неприятельский лагерь. Единственным звуком здесь было кашлянье Норфолка в тряпицу – влажное «кхе», рубящее беспрерывно, пока измочаленный герцог не смотрел на кровь и, кривясь, не сплевывал на землю. Спустя какое-то время капитаны поднесли Эдуарду стопку мелко исписанных свитков, но он отмахнулся от них. Работа клерков его не занимала, как и – пока – прочие дела, связанные с правлением. Сомнения нет, что человек его отца, Поучер, в конце концов настигнет его, но прежде нужно довершить дела куда более важные.

Ланкастерские слуги суетились, поспешая поднести еду и воду. Они были удручены и находились в сильном потрясении, но уже ощущали веяние нового мира из кровавых полей за спиной. Им ведь как-никак нужны были и пища, и оплата за труд, даже когда их хозяева приказали долго жить. Некоторые из них при исполнении плакали, понимая, что глава их дома больше не возвратится. В походной кладовой обнаружились заготовленные окорока, и их стали насекать клинками, которыми еще недавно кромсали живую человеческую плоть.

Пока истощенные люди устраивались на еду и отдых, Эдуард вновь взобрался на коня, морщась от синяков, идущих с его правого плеча и руки вниз к обеим ногам. Доспехи накануне поглотили десятки ударов, но те рассосались по телу, которому теперь предстояло неделями цвести буйным цветом. В железных пластинах виднелись аккуратные отверстия, куда вонзалось то или иное оружие. Одних лишь треугольных дыр от тесака Эдуард насчитал четыре штуки – все, как одна, со стороны груди, что весьма тешило его самолюбие. Каждое отверстие было в венчике крови, хотя раны снизу запеклись и загасились слоями кожи и толстой стеганой ткани. Вытянувшись перед тем, как сесть в седло, король издал протяжный стон, перешедший в гневный рев, когда свое недовольство выразил каждый его сустав. Он оставил шлем в руках слуги и смежил веки, чувствуя, как под дуновением ветра на его теле подсыхает пот. Эдуард не нуждался ни в каком зубчатом обруче из золота, чтобы показать, что он король. Свидетельством тому была битва, которую он выиграл. Ни трепещущие стяги, ни цвета фамильного герба не значили столь много, как одно лишь это.

Было около полудня, когда шесть сотен его всадников стали видны со стен города. Эдуард прикидывал, не закроют ли горожане перед ним ворота, как поступили лондонцы с Маргарет и Генрихом. Он уже решил в случае отказа во въезде выставить пушки и превратить этот город в груду обломков. Но хмурился он напрасно: ворота Миклгейт-Бар были открыты перед ним; ни стражи, ни кого-либо еще, кто бы так или иначе загораживал дорогу в город. Эдуард натянул поводья, замедляя ход своего коня – сердце его тревожно сжалось при мысли о том, что он может увидеть на въезде.