Конн Иггульден – Лев (страница 54)

Трон – место для одного. Кто еще по-настоящему разделяет с ним ответственность? Никто. Ни один из тысяч, собравшихся здесь от его имени. Нельзя откровенничать в присутствии того, кто может вдохновиться твоими слабостями и чересчур осмелеть. Артабаз нужен ему для того, чтобы доставить в Грецию армию и флот, провести военную кампанию и вернуться с победой, в которой ему уже дважды было отказано.

– Повторная попытка сопряжена с опасностью, – продолжил Ксеркс после долгой паузы. – Для тебя… для порядка и покоя в империи. Отправляясь в путь, ты понесешь с собой Персию… – Царь протянул руку и похлопал по груди Артабаза: – Здесь… и здесь, – коснулся он его переносицы.

Артабаз попытался пасть ниц, но Ксеркс взял его за руку и удержал. Столь интимный жест лучше всяких слов говорил о доверии.

– Я не подведу, – пообещал Артабаз.

Ксеркс видел, что командующий вспотел и его кожа блестит на солнце.

– Тогда они знали, что мы придем. Мой отец собирал флот у Геллеспонта, а греки наблюдали за нами и сообщали обо всем – о численности армии, о пути следования. Они были готовы встретить нас. Теперь у нас есть преимущество. Сколько кораблей у нас в этом году? Сколько человек в строю?

Ксеркс улыбнулся. Ему нравилось вызывать Артабаза и забрасывать вопросами, проверяя его знания и смягчая собственное беспокойство.

– Великий царь, у нас триста восемь кораблей, еще тридцать строятся. На реке есть команды гребцов, они проходят подготовку. У нас новые флаговые сигналы – это чудо. Мы не уступим грекам, когда встретимся с ними снова, – клянусь жизнью моих детей.

– Как идет подготовка войска? «Бессмертные» разбили спартанцев при Фермопилах. Будь их у меня пятьдесят тысяч, мы не повернули бы назад.

Фермопилы не значились в списке проклятых слов. Это было единственное светлое пятно в провальной кампании, и Ксеркс вспоминал его при малейшем поводе, заново переживая те драматические дни, битву в ущелье и победу над Леонидом.

– Я бы сказал, что сейчас у нас тридцать тысяч, обученных до уровня «бессмертных» – или, если угодно, спартанцев. Еще шестьдесят тысяч подходят к этому уровню.

Артабаз решил не огорчать царя рассказами о хаосе, свидетелем которого был. Правда заключалась в том, что для создания силы, равной «бессмертным», требовалось нечто большее, чем просто время и желание. Нужна была вера в себя. Огромная армия, которую он собрал из самых отдаленных уголков сорока царств, пока еще не обрела эту веру. Но он привел их в порядок и научил держать меч и щит, носить поножи и шлемы. Они действительно многому научились у греков, и он, несмотря на страх, был рад, что получил возможность еще раз сразиться с врагом. Чем бы ни закончился поход – победой или поражением, – Артабаз знал: в его жизни это станет последним актом. Даже если он победит, Ксеркс вряд ли сможет дать ему больше, чем уже есть. Он и без того слишком толст и тяжел. Если же все закончится поражением, он скорее покончит с собой, чем позволит грекам притащить его в какой-нибудь город, где над ним будут издеваться, где в него будут плевать. Артабаз улыбнулся. Он сам выбрал такую жизнь. По сравнению с ней Персия – сокровище куда большее и стоит намного дороже, чем его одно-единственное бьющееся сердце.

– Готовь их, обучай, пока не истекут кровью, пока не закричат от боли, пока их дыхание не станет подобно огню в кузнице. Сделай их крепкими, быстрыми, смертоносными – всех до единого. Они должны стать моими новыми «бессмертными»… или их следует назвать иначе? «Индийскими тиграми» или «леопардами»?

Артабаз на мгновение задумался, хотя когда великий царь говорил такое, это не было предложением. Он подозревал, что Ксеркс только для того и явился, чтобы поделиться новой идеей. Царь постоянно придумывал что-нибудь для улучшения подготовки или совершенствования доспехов. Поэтому-то Артабаз и опасался его ежемесячных визитов. С величайшей неохотой он отказался от идеи выпустить на поле боя тигров, как будто зверей можно направить на врага, как стрелу. Опыт всего с одним тигром закончился тем, что два человека были покалечены и один убит, а сам зверь скрылся в холмах.

– Прекрасная мысль, – сказал наконец Артабаз, растянув паузу настолько, что царь начал хмуриться.

Не то чтобы идея была так уж ужасна, просто ему не нравилось, что Ксеркс вмешивался в подготовку армии. Ни одна их встреча не обходилась без завуалированных намеков на беспорядки в империи или истощение казны. Артабаз вовсе не был уверен, что великий царь когда-либо беспокоился из-за своих взбунтовавшихся подданных. В конце концов, он был избранником Ахурамазды и в его жилах текла божественная кровь. И все же случались моменты, когда Артабаз видел под золотом и роскошными одеждами насмерть испуганного человека. Ксерксу жизненно была нужна победа. Любой ценой. Ему выпал последний шанс, и он поставил на него все. Победа, когда она придет, без сомнения, станет великолепной заключительной главой в этой истории.

В безмолвной молитве Артабаз коснулся губ и сердца:

– Бог с нами.

Голоса подсчитали, решение объявили, но Эфиальт не выказал и намека на эмоции. После отставки двух старейших и смерти одного его избрали афинским стратегом – одним из десяти. Семеро ушли с Кимоном и флотом, и Эфиальт намеревался выйти на трех новых кораблях, чтобы готовить молодые экипажи в безопасных водах.

В военное время он командовал бы частью флота. Двум другим избранным в этот день стратегам предстояло остаться и заниматься вопросами охраны города. В мирное время эти должности считались малозначимыми.

На войне Эфиальт мог добиться славы и поставить свое имя в ряд с такими именами, как Аристид, Ксантипп и Фемистокл. Но у них возможностей прославиться было несравнимо больше. Без вторжения персов его ждал более трудный путь.

Однако он уже сделал шаг вперед. Жаль, родители не могли порадоваться за него. Он познал бедность, но то время прошло. Его до сих пор удивляло, как богачи обхаживают восходящих звезд собрания, даже тех, которые заявляли, что презирают богатство. Ему предлагали доли в различных предприятиях, в недавно открытом серебряном руднике, в коннозаводстве. При этом без каких-либо требований или условий. Когда он выражал сомнение в их щедрости, люди, которыми он восхищался, смотрели на него с удивлением. Какой смысл в богатстве, если не вкладываться в новое поколение? В конце концов, они все верили в справедливое общество.

Некоторые из его покровителей присутствовали при голосовании, наблюдали за избранием. От его внимания не ускользнуло, что все это были люди, поднявшиеся после войны. Его позиция по вопросу об упразднении архонтов была хорошо известна. Среди его покровителей не было ни эвпатридов, ни представителей знатных семей, к которым принадлежали, например, Перикл и Кимон. Его сторонники сами заработали то, что имели, и в этом была их сила.

Оглядевшись, он увидел Аристида, терпеливо дожидающегося, когда Эфиальт обратит на него внимание. Старик тоже пришел понаблюдать за выборами. Теперь его голос редко звучал в дебатах на Пниксе или в зале совета. Он по-прежнему облачался в поношенный хитон. Когда-то Эфиальт видел в этом проявление скромности и честности, но теперь считал уловкой, рассчитанной на внешний эффект. Сам он надел в этот день хороший белый хитон, лучший из того, что имел, и это никак не отразилось на его взглядах.

Аристид наклонил голову, и Эфиальт кивнул в ответ. В такое утро он мог позволить себе любезность. Три корабля были готовы выйти в море – под его командой, благодаря уверенной поддержке в совете. Его день настал. Он посмотрел на двух других стратегов. Оба обладали бо́льшим опытом, они воевали, выступали на Пниксе, работали в совете. Но он уже сравнялся с ними и не сомневался, что превзойдет их в ближайшие дни. Он читал записи всех речей, знал все приведенные в них аргументы. Он работал над собой, развивая ум и укрепляя тело даже в праздничные дни и собственный день рождения – в отличие от конкурентов. Успех можно выковать, как металл в кузнице, и подчинить себе, как дикую лошадь. Когда-то это стало для него откровением, и с тех пор он свято в него верил.

– Уходя, я захвачу с собой часть Афин, – начал Эфиальт и улыбнулся; юмор помогает расположить к себе людей. – Хотя, признаюсь, я рад, что у капитана больше опыта, чем у новоиспеченного стратега.

Члены совета рассмеялись, как и ожидалось, и Эфиальт снова улыбнулся – с удовольствием и без малейшей фальши.

– Я благодарен за оказанную мне честь. Представляя совет и собрание на море, на островах и флотах наших союзников, я клянусь отстаивать наши принципы – единства, мужества и народовластия. Те из вас, кто знает меня, могут подтвердить, что я всегда был верен им. Благодарю всех вас за доверие.

Его выступление встретили одобрительным шумом. Отступив в сторону, он протянул руку одному из соперников, из-за чего тот запнулся, смешался и выступил не лучшим образом. Тем не менее Эфиальт поаплодировал ему.

В заседании совета объявили перерыв, и он вышел на агору, где собрались капитаны трех триер.

– Проводите меня к флоту – я ваш стратег, – объявил Эфиальт.

30

Кипя от злости, Эфиальт расхаживал по палубе. С носа стоящей на якоре триеры он видел треклятый остров Делос и шеренгу гоплитов – афинян! – растянувшуюся вдоль пристани. И эти самые гоплиты не только не позволили ему сойти на берег, не только отказались признать его полномочия стратега, но и всячески унижали и оскорбляли его на глазах у экипажей, вышедших в море с новоиспеченным «стратегом», о чем они будут помнить всю оставшуюся жизнь.