Конн Иггульден – Лев (страница 51)

Поглядывая на команду, к ним бочком подошел капитан.

– Я… э… Надеюсь, я не обидел тебя, куриос, при нашей первой встрече.

Перикл покачал головой. Он все еще смотрел на мать и жену, оставшихся на причале, и никак не мог решить, нужно ли ему стоять здесь, пока они не скроются из виду, или можно повернуться и уйти.

Он раздумывал об этом, когда капитан наклонился ближе и прошептал на ухо:

– Я позаботился о том, другом деле. Говорю это к тому, что тебе не о чем беспокоиться.

Перикл услышал его лишь краем уха. Неподалеку на палубе стояли Зенон и Анаксагор, не скрывавшие радости от того, что находятся на борту афинского военного корабля. Здесь же был и Эпикл – седовласый, суровый, в доспехах гоплита. Ясное небо над головой, восторг в сердце – он возвращался на флот или, по крайней мере, бежал от обязанностей. Однако слова капитана зацепили внимание Перикла.

– Ты о чем? О каком другом деле?

– Надеюсь, это не должно было оставаться секретом? Ты ведь хотел, чтобы я взял его на борт? В качестве любезности.

Капитан нахмурился, видя на лице Перикла замешательство.

– Все в порядке? Он дал мне понять, что ты хотел бы видеть его на корабле. Надеюсь…

Лишь тогда Перикл понял, что все это значит. Решительно повернувшись, он прошел по палубе к ступенькам на корме и спустился в трюм, где уже вовсю работали гребцы. Люди оборачивались – посмотреть, кто вторгся в их владения. Перикл шел по проходу, всматриваясь в их лица.

Капитан, спустившись следом, обменялся беспокойным взглядом с келейстом. Он не знал, что пошло не так, но понимал, что допустил ошибку. Сын Ксантиппа и друг Кимона был не тем человеком, недовольство которого он хотел бы вызвать.

Ни с того ни с сего один из гребцов вдруг выругался. В следующее мгновение он резким, сердитым движением втянул длинное, роняющее капли воды весло и поднялся. Кроме повязки на бедрах, на нем не было больше ничего. Этого человека Перикл узнал бы где угодно. Как-никак именно его он тащил по отвесному склону утеса.

– Поднимись на палубу, Аттикос, – сказал Перикл.

– Он назвался мне другим именем… – начал капитан.

Словно не услышав его, Перикл повернулся, прошел к ступенькам и вышел на палубу – к солнцу и чистому воздуху.

Собравшиеся вместе друзья вопросительно посмотрели на него. Капитан приказал гребцам поднять весла, и корабль стал медленно терять скорость. Перикл же повернулся к тому, кто вслед за ним выбрался из мрака.

– Я знаю его, – сказал Анаксагор. – Он был в театре. Пожар – его рук дело?

– Ты, Аттикос? – спросил Перикл.

– Я ничего не сделал, – сказал Аттикос, чувствуя на себе взгляды гоплитов и команды.

Перикл знал, что бывший гоплит решает, как вести себя в данной ситуации. И действительно, Аттикос опустил глаза и ссутулился, приняв вид человека безобидного и смирного.

– Я приходил к тебе за работой, куриос, – сказал он. – Только за этим и ни за чем больше. Я просил у тебя место сторожа или гребца. И ты отказал мне, бедняку.

– А потом театр сгорел дотла, – сказал Перикл.

– Я не имею к этому никакого отношения, куриос, клянусь честью. Человек должен работать или голодать. Не у всех такой отец, как у тебя, не у всех дом из кедра, лошади…

У Перикла похолодело в груди. В поместье действительно росли кедры, посаженные его матерью после отступления персов из Афин. Было ли упоминание кедров скрытым намеком ему? Он знал – Аттикос безжалостен. И Аттикос не единственный, кто мог бы угрожать его семье.

Усилием воли Перикл подавил вспыхнувший гнев. Он мог бы выбросить Аттикоса за борт, и капитан, скорее всего, не стал бы ему мешать. Конечно, если бы Аттикос утонул, это считалось бы убийством. Какой бы уловкой ни воспользовался бывший гоплит, чтобы попасть на борт, теперь он был корабельным гребцом. И этот статус защищал его от того рода дикого правосудия, к которому склонялся Перикл. Гребцы сидели в афинских судах и имели места в совете. От них не требовалось быть хорошими людьми – достаточно было физической силы.

Он отбросил мысли о мести. Сын архонта не мог расправиться с гребцом, не сломав карьеру еще до того, как она по-настоящему началась. Рано или поздно собрание узнает об инциденте, и любой суд может принять суровое и даже жестокое решение.

Было еще не поздно вернуться в Афины, но Перикл колебался. Высадив Аттикоса в порту, не выпустит ли он крысу на свободу. Несмотря на присутствие в поместье Мания и рабов, решительно настроенный враг может добраться до его жены или матери… или сына. Глаза Аттикоса, когда он поднял голову, были холодны как лед. Перикл заставил себя улыбнуться, хотя для этого ему пришлось собрать все силы. Он видел, что и капитан ждет от него решения, понимая, что принял на борт человека, выдавшего себя за другого.

– Хорошо, – сказал Перикл, взяв серьезный тон. – Я не стану отказывать человеку в праве заработать на жизнь. И я верю, что каждый заслуживает второго шанса. Воспользуйся им и не упусти.

И человек, больше похожий на обезьяну, потер костяшками пальцев глаза, словно вытирая благодарную слезу.

– Благодарю тебя, куриос, за доброту. Знал, что ты хороший человек. Я тебя не подведу, клянусь.

– Спасибо, куриос, – сказал Периклу капитан и поклонился, что было, наверное, ошибкой, поскольку перед ним стоял всего лишь один из корабельных гоплитов.

Поняв это, капитан покраснел и выпрямился.

– Привяжите этого человека к мачте, – приказал он, указывая на Аттикоса.

Ближе всех стояли Анаксагор и Зенон, и они первыми схватили гребца за руки, хотя он и вырывался, брызжа слюной.

– Это еще что? Уберите руки! Что еще надо?

– Ты назвался не своим именем и солгал, чтобы проникнуть на борт моего корабля, – сказал капитан. – А это уже касается меня. И тебя. Никого больше.

Последние слова были адресованы Периклу – вероятно, на случай, если тот вздумает возражать. Глядя, как Аттикоса привязывают к мачте, как сдирают с него тунику, Перикл с трудом сдерживал ухмылку. Спина гребца демонстрировала рваные шрамы, выпирающие из-под кожи кости и татуированные чернильные знаки.

Обведя взглядом собравшихся, словно запоминая их лица, Аттикос крепко обхватил мачту руками и прижался щекой к шершавому дереву.

– Ну что ж, – оскалился он, – смотрите, ребята. Пусть это будет для вас уроком.

Перикл подумал, что только сейчас они в первый раз после того, как этот человек поднялся на палубу, увидели в нем мужской характер.

Капитан удивленно моргнул.

– Принесите плеть, – сказал он.

Часть третья

Спуск в Аид отовсюду одинаков.

28

Кимон не находил себе места. Тесную маленькую столовую на его флагманском корабле освещала одна-единственная лампа, едва рассеивавшая тени по углам. Наварх, командовавший триерархами дюжины союзников, расхаживал взад и вперед – четыре полных шага в одну сторону и столько же в другую. На военном корабле это считалось роскошью. Стоявший рядом Анаксагор с изумлением наблюдал за тем, как Кимон, меряя шагами помещение, умудрялся при этом не удариться головой о брус. Самый высокий из них, Анаксагор плохо вписывался в крохотную столовую с низким потолком и уже набил немало шишек.

Человек, обращавшийся в этом тесном помещении к собравшимся, сильно потел. Гесиод, царь Тасоса, был на несколько десятков лет старше любого здесь. Сюда он пришел один, без охраны и, возможно, поэтому нервничал в присутствии афинян, хотя в равной мере причиной могли быть теснота и теплая, душная ночь.

Внимал ему один лишь Кимон, прочие не спускали глаз с наварха, расхаживавшего по комнате, как волк в клетке.

– Я не прошу освободить меня от клятвы, – говорил Гесиод. – Я лишь прошу освободить меня на год от уплаты взноса. Мы продаем древесину, мрамор и мед. Этот корабль, возможно, построен из леса, выросшего на Тасосе. Но деревья твердой породы растут медленно. Если я снова вырублю лес, чтобы внести взнос в казну Делосского союза, в следующем году мы будем голодать. Рынок мрамора рухнул без Персии, и ульев еще слишком мало. Мед не едят каждый день. Нам нужна передышка, и тогда в следующем году или через год мы сможем внести больше. Все, конечно, в руках богов.

Кимон остановился, собрав на себе взгляды всех присутствующих. Речь шла не о том, кто главный в этой комнате, и не о том, у кого власть в Делосском союзе. После ухода спартанцев хозяевами Эгейского моря безоговорочно стали Афины. Кимон был не только архонтом и стратегом, но и навархом союзного флота и в этом отношении шел по стопам Ксантиппа. За прошлый год Перикл хорошо узнал его и не раз спрашивал себя, сможет ли когда-нибудь командовать людьми так, как это делает Кимон и как делал его отец. Он сомневался, что это умение приходит с возрастом или сопутствует высоким званиям, хотя они, конечно, играли роль.

Кимон не позволял себе слабостей и достиг высот в своем деле. Возможно, только это и было важно.

Интересно, кем они выглядят в глазах царя Тасоса, молодые капитаны и стратеги, к которым он вынужден обратиться с просьбой. Старик обвел взглядом собравшихся, вероятно надеясь найти какую-то поддержку. Но на самом деле значение имел голос только одного из них. Все ждали, когда он прозвучит, хотя Перикл, зная Кимона достаточно хорошо, мог произнести эти слова сам. По правде говоря, Гесиод, царь Тасоса, был не первым, кто просил об особых условиях или финансовой помощи. Перикл мог назвать с полдюжины небольших государств, выступавших за пересмотр части заключенного договора.