Конн Иггульден – Лев (страница 47)

Аристид посмотрел в ясные глаза молодого человека, уж слишком старавшегося произвести на него впечатление. Всем поведением Эфиальт показывал, что нашел своего героя, отчего Аристид чувствовал себя неловко. С каждым годом таких почитателей становилось все больше. Но поскольку сказанное Эфиальтом совпадало и с его мнением, он кивнул.

– Более того, мы – симмахия, – добавил Аристид. – Знаешь, я видел на Делосе рождение великого союза. Я был свидетелем клятв, принесенных на корабельном железе. Один язык, один народ. Это был… это восхитительная мечта. Ты молод, Эфиальт. Возможно, такие люди, как ты и Кимон, скрепят этот союз не только водой, но и камнем.

По лицу соседа, казалось, пробежала тень.

– Возможно, – сказал он. – Хотя Кимон принял должность архонта в совете Ареопага. Я советовал ему не делать этого и надеялся, что он откажется. Я был о нем лучшего мнения.

Аристид выпрямился. Люди еще входили и рассаживались по местам; большинство выбирало те секции, которые предназначались для их филы. Таких секций было десять, и еще две были выделены для женщин и рабов. Последние сидели плечом к плечу. Аристид вспомнил, что на одном из собраний, год или два назад, Эфиальт выступил против совета архонтов. Судя по всему, традицию он понимал скорее как цепь, чем как объятие. Такие люди присутствовали в каждом поколении. Собираясь с мыслями, Аристид вдруг ощутил себя глубоким стариком. Имея за плечами более шестидесяти зим, он понимал, что их у него осталось немного. Мильтиад ушел, ушли Ксантипп и Фемистокл. Он был, пожалуй, последним из поколения, стоявшего на поле Марафона, бросившего вызов Персидской империи – и победившего. Его величайшие битвы стали воспоминаниями, его величайшими воспоминаниями были сражения. И все же у него еще осталось время поспорить с молодым человеком, в устах которого слово «архонт» прозвучало с усмешкой.

– Тебе не нравится слово «архонт»? Ты называешь себя афинянином, но отвергаешь нашу историю и традиции? Мы не переделываемся заново каждое поколение, не отбрасываем все прошлое. Нас держат те, что были прежде. Они поднимают нас – и благодаря им мы стоим выше. Да что они знали, эти старики? Они не такие сильные и современные, как мы. Но они проливали свою кровь за Афины. Наш долг достаточно прост – не посрамить их.

– Совету архонтов нет места в нынешних Афинах, – заявил Эфиальт.

Афинянин, он всегда был готов к спору, тем более что сидевшие поблизости слушали их, жуя кунжутное печенье и подталкивали друг друга локтями.

– Вы определили часть его роли, когда оказали честь Кимону, – возразил Аристид. – Как оказали честь и мне… Да, когда-то он был властью, но Клисфен забрал у него меч и щит. Мы все знаем, что подлинная власть сейчас у собрания, как и должно быть. В конце концов, собрание может проголосовать за роспуск совета Ареопага. Но не наоборот.

– Нет, он не просто тень прошлого, – не отступал Эфиальт. – Если люди преклоняют колено перед архонтами, если год в календаре называют по имени одного из их числа – годом Аристида или годом Кимона, – то получается, что архонты выше всех остальных.

– Некоторые возвышаются сами, – усмехнулся Аристид. – И разве не разумно воздать им должное за службу. Или ты считаешь, что Кимон не заслужил чести стать архонтом, благодаря своим победам и тому, что вернул домой Тесея? И он взял Кипр. Может быть, ты полагаешь, что и я недостоин своего места?

Он подождал, но Эфиальт только прикусил губу, сознавая, что их слушают зрители.

Аристид кивнул и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Было время, когда Афинами правили тираны. Архонты были тогда их военными вождями, их знатью. Будь оно так и сегодня, я бы согласился с тобой. Но какой властью на самом деле обладают архонты по сравнению с буле, советом племен, или собранием? Мы не спартанцы. И я полагаю, нет ничего плохого в том, что у нас есть звание, которым мы отличаем самых выдающихся молодых людей. К тому же архонты ведь только советуют, имея за спиной опыт десятилетий. А власть принадлежит собранию свободнорожденных афинян. Как и должно быть.

Вокруг, словно эхо его слов, зазвучали одобрительные возгласы. Как и предполагал сам Аристид, адресовавший ответы не только к Эфиальту, но и к толпе. Сидит рядом с ним и насмехается над архонтами! Молодые всегда высокомерны, хотя, конечно, без уверенности в себе достичь чего-либо невозможно. Это он понимал. Если бы каждое новое поколение чересчур благоговело перед предшествующим, ему бы и из постели вылезать не стоило. Таков порядок вещей.

Приветственные возгласы звучали все громче, и Аристид, подняв брови, молча посмотрел на Эфиальта, предоставляя говорить людям. Конечно, они поддержали его. Они – собрание. Они тоже ждали начала действа, скучали и были рады отвлечься. Раскатываясь по дуге сидений, гул голосов вырос в рев.

Эфиальт, хватаясь за последнюю возможность выразить свою точку зрения, быстро заговорил:

– Но ведь простых людей нет среди архонтов, разве не так? Или это совпадение, что Кимон – эвпатрид, землевладелец, как и его отец, как и все остальные?

Аристид мог бы поднести руку к уху и притвориться, что не слышит. На сцену выходили актеры первого хора. Проплывший мимо них, словно военный корабль, Фриних занял место прямо в центре первого ряда. Заняли свои места и раскрасневшиеся от волнения судьи, каждый представлял одно из столь немилых Эфиальту племен. Публика уже начала успокаиваться, но Аристид не мог оставить выпад Эфиальта без ответа. В конце концов, он тоже был афинянином.

– У меня нет земли, – прокричал он сквозь шум. – Я отдал все, что у меня было.

Аристид положил руку на хитон, такой же потрепанный и старый, каким он сам чувствовал себя иногда по утрам. Краем глаза он заметил, что Эфиальт снова повернулся к нему.

– Вот почему я и подумал, что ты мог бы меня понять. Ты – человек рассудительный и мог бы увидеть правду.

Эфиальт говорил негромко, но зрители почти умолкли, ожидая, когда музыка подаст сигнал к началу сцены.

– Если доверяешь моему суждению, прими и мой вывод, – холодно сказал Аристид, задетый его репликой. – Я видел тиранов, эфоров и царей, и все они стояли выше своих соотечественников. Наше собрание – благородное учреждение, наш выборный совет, буле, управляет городом, опираясь на мнение архонтов. Что самое главное? Это все работает.

– Будет работать, – с улыбкой поправил Эфиальт. – Когда мы никого не будем возвышать. Когда все люди будут равны.

– Люди не равны, – возразил Аристид.

Получилось слишком громко, и со всех сторон на них устремились хмурые взгляды.

– Одни храбры, другие трусливы! Одни способны спасти от уничтожения целый народ, тогда как другие только причитают, рыдают и рвут на себе волосы. Как ты различишь их в этом своем новом сияющем граде?

– Мне это и не потребуется…

Сквозь надетую Эфиальтом маску холодного презрения проступила краска сильных эмоций.

– Мы достаточно благородны и без званий, все и каждый. Мне только жаль, что ты этого не понимаешь. Твоя слава осталась в прошлом. Ты порождение старого мира.

Аристид повернулся к молодому человеку с гневом и удивлением.

– Я полагаю, это место занято, хорег, – громко и отчетливо произнес он. – Найди другое, внизу, рядом с Фринихом. И побыстрее. Мне больше нечего тебе сказать.

Не замечая обращенные на него взгляды, Эфиальт поднялся и пошел по проходу к первому ряду, где для него было оставлено место. Аристид покачал головой и попытался не думать о гневливом молодом человеке. Солнце садилось, чему он был рад, и действо должно было вот-вот начаться.

В тот год билеты в театр можно было обменять на золото. О соперничестве между Фринихом и Эсхилом говорил весь город, а пожар и работы по восстановлению снова напомнили афинянам о чудесах, которые будут твориться на сцене. Каждое место продавалось по несколько раз, зрители на каждом представлении сидели плотно, как гребцы в трюме галеры, и на улицах воцарялась тишина. И еще тысячи людей собирались утром и вечером на склоне Акрополя, чтобы увидеть сцену издалека. Они не слышали слов, но могли полюбоваться костюмами и масками, услышать музыку и барабаны. На десять дней именно это место стало сердцем Афин – четыре участника состязания и шестнадцать пьес.

Последний раз Перикл спал по-человечески в ту ночь, когда случился пожар. Потом вздремнуть удавалось только урывками – за чашей вина или перекусом вместе с хором. Конечно, этого было недостаточно, но позволяло держаться на ногах.

Каждый новый день пролетал в размеренном хаосе, что было полнейшей бессмыслицей и вместе с тем совершенной правдой. Вне главной сцены Эсхил уподоблялся дикой кошке – метался, собирал, как гусей или детей, хнычущих актеров и в нужное время выталкивал их на сцену. Первые две трагедии прошли хорошо, но Фриних тоже получил свою долю аплодисментов. Эти двое шли впереди, значительно опережая двух других конкурентов, но в их борьбе ничего еще не было решено. Эсхил надеялся к этому моменту уйти далеко вперед. Теперь у него оставались только «Персы» и комедия. На сцене труппа Фриниха достигла кульминационной сцены утопления Нарцисса, в которой на него падали голубые ленты. Периклу прием показался грубоватым, но публика была в восторге, и последовавшие за этим аплодисменты и одобрительные возгласы прозвучали вполне убедительно.