Конн Иггульден – Лев (страница 46)

– Еще! Бросайте еще! – крикнул он.

Теперь, когда перед ними поставили задачу, люди живо взялись за дело. Доставленные тележки быстро опустели, и их покатили за новыми порциями песка как раз в тот момент, когда из темноты появился хозяин склада, пригрозивший привлечь всех к суду за кражу. К нему подошел Эсхил, и после недолгого разговора крики и угрозы прекратились.

Между тем через улицу, от реки до театра, протянулась людская цепочка, по которой передавали ведра с водой. Перикл не видел этого, но представлял живую ленту афинян, мужчин и женщин, оторванных от сна и теперь делающих все возможное, чтобы остановить огонь. Тронутый их мужеством, он не сразу понял, что они, прежде всего, беспокоятся о себе, опасаясь, что пламя перебросится на их дома. Им всем пришлось перестраиваться – и не один раз. Они не могли допустить повторения беды.

Пламя удалось сбить, и Перикл решил проникнуть внутрь через главный вход, по обугленным деревяшкам, через дымовую завесу. Пройдя вперед, он увидел, что огонь пожирает холсты и декорации, выдыхая черный смрад. Дым стелился, как масло на воде, и расползался к пристройке, где хранились маски. Пламя уже лизало сцену, пробираясь к Акрополю. Камень выстоит, но его нельзя допустить к скамьям.

Оглянувшись, Перикл увидел, что огонь заполнил вход, отрезав ему путь к отступлению. Выход оставался только один: подняться на сцену и бежать по скамьям. Он поспешил и оказался в ловушке. Где же вода?

Неподалеку кто-то вскрикнул от боли. Перикл оглянулся. В свете пожара он узнал тучную фигуру Фриниха. Трагик махал руками и громко кричал. Огонь лизал полу его длинного хитона.

Не раздумывая ни мгновения, Перикл бросился к нему и принялся сбивать пламя. Толстяк попытался оттолкнуть его, но силы были слишком неравны. Поняв наконец, что бояться нечего, Фриних привалился к спасителю и уже не сопротивлялся. Вытащив драматурга на улицу по обугленным балкам, Перикл повернул его лицом к себе.

– Это ты устроил пожар?

Фриних в ужасе уставился на него. Задыхающийся, весь в пепле, он являл собой самое жалкое существо из всех, кого когда-либо видел Перикл.

– Нет! Я… Это же мое… Зачем мне… – прохрипел он.

Перикл кивнул – в вину Фриниха он не верил. Не верил еще и потому, что уже подозревал другого. Аттикос. Озлобленный неудачник мог задумать отомстить им всем.

Между тем живая цепочка наконец пришла в движение. Передавая из рук в руки кожаные ведра, люди выплескивали воду на огонь и тут же возвращали пустые по растянувшейся до реки шеренге. Мокрые песок и зола образовали кашицу, по которой афиняне продвигались дальше, заливая пламя. Работа была нелегкая, но на место уставших становились другие, и сбоев не случалось.

В шеренге Перикл увидел Зенона и Анаксагора и сам заменил какую-то женщину в тунике. Она поцеловала ему руку и отступила, а он уже получил первое ведро и передал его дальше, удивившись тому, какое оно тяжелое. Такие ведра были в каждом доме. Некоторые потрескались от времени и были полегче, другие лоснились, натертые воском и маслом, и были снабжены крепким кожаным ремешком. На какое-то время он освободился от всех мыслей, не позволяя им нарушать ритм простых движений.

Пристройки сгорели, это было ясно, но вода, песок и зола по крайней мере спасли сцену и скамьи за ней. И за это Перикл возблагодарил всех богов, каких только смог вспомнить.

– Эпикл! – крикнул он.

О том, чтобы выйти из цепи, не могло быть и речи, и все же Эпикл услышал и подошел – взъерошенный, с сажей в волосах и испачканным лицом, на котором блеснули в ухмылке белые зубы.

– Тебя сменить? – спросил Эпикл.

Перикл покачал головой и, бросив взгляд на стоящего в стороне Фриниха, наклонился к другу отца.

– Одежду для хора можно найти. Труднее будет с масками. Не мог бы ты сбегать в Керамик и сделать заказ? Возьми с собой Эсхила. Он знает, что нам нужно. Если они смогут изготовить сотню масок за три дня, мы заплатим столько, сколько запросят.

Перикл знал – денег в поместье осталось немного. Но другого решения не было.

– Как рассветет, отправь посыльного к трапезиту. Пусть договорится о встрече – я приду.

– У менялы будет очень дорого, – сказал Эпикл. – Я тоже собрал сбережения. Восемьдесят серебром. Это немного, но они твои.

– Нам понадобится гораздо больше, – мягко запротестовал Перикл.

– Тогда собранию придется проголосовать за выделение средств на восстановление театра!

– Уверен, так и будет, но ты все же договорись о встрече.

Эпикл кивнул и отправился выполнять поручение.

Дышать стало труднее. Горло будто сжалось – то ли от переживаний, то ли от дыма, а может, от всего вместе. Каждый вдох давался с хрипом, но Перикл продолжал принимать и передавать кожаные ведра. Пламя почти погасло, а когда на востоке посветлело, он ощутил легкое прикосновение дождя.

Лица обратились вверх – с надеждой и радостью. Дождь усилился, смывая в канавы и унося прочь черную жижу. Люди в шеренге еще продолжали передавать ведра, хотя все вокруг уже промокло. Они провели здесь несколько часов и были в полном изнеможении. Поблагодарив друг друга усталыми объятиями, они опрокинули ведра и разбрелись по домам.

Взошло солнце. Дождь еще накрапывал, но улицы уже сияли. Дрожа от усталости, Перикл посмотрел в небо, пославшее ответ на его молитвы, и повернулся к театру. Взгляд его скользнул через сцену к деревянным скамьям. Будь они каменными, никакой пожар был бы им не страшен. Возможно, когда-нибудь так и будет. Сейчас же в его распоряжении было три дня и совсем мало денег.

Эсхил ушел с Эпиклом, а Перикл неожиданно для себя обнаружил, что бредет к Фриниху. С обгоревшего хитона слетали черные хлопья. Трагик морщился, пытаясь оценить ущерб.

– Нам понадобятся плотники и холст, – сказал Перикл. – Возводить новые стены не будем – просто поставим рамы и завесим то, что сгорело.

– У меня нет декораций. Нет пейзажа. Все погибло. Все… – Фриних потер глаза и сдавил пальцами переносицу, в одно мгновение превратившись в измученного старика. – Маски остались, и мои люди знают реплики. Все мои записи сгорели, но они здесь, при мне. – Он постучал себя по голове. – Но как показать берег реки, если нет декораций? Как показать Критский лабиринт?

– У нас есть три дня… – напомнил Перикл.

Мастеров, способных изготовить декорации, в Афинах было немного. Фриних, очевидно, подумал о том же, потому что начал пятиться.

– Да. Надо посмотреть, что можно сделать…

Он повернулся и поспешно зашагал прочь.

Перикл рассмеялся, но тут же нахмурился. А смогут ли его гончары изобразить нужные сцены так же хорошо, как они расписывают вазы? Пожалуй, да, смогут. Он оглядел себя – весь в саже, в обгоревшем хитоне. На руках уже вздулись желтоватые волдыри, хотя он даже не почувствовал прикосновения пламени. Сил не осталось, все тело ныло от усталости, к горлу подступала тошнота, но, как ни странно, он словно очистился от чего-то старого и обновился.

25

Словно призванная праздником, в Афины пришла весна. В знак признания заслуг перед городом один из членов совета оставил для Аристида место, на котором архонт и устроился. В другое время он, возможно, подискутировал бы о том, насколько это правильно или неправильно. Конечно, он был старшим архонтом, стратегом и полемархом – при Марафоне, Саламине и Платеях. Он занимал все посты, которые могли предложить Афины, и был удостоен всех возможных почестей, кроме статуи на Акрополе. От статуи Аристид отказался, предложив использовать выделенные на это деньги для ремонта канализационных стоков.

В этот день у него разболелась спина, и он просто радовался тому, что не стоит в очереди вместе с толпой. На мгновение Аристид закрыл глаза, наслаждаясь теплом послеполуденного солнца на своем лице.

Жаль, Ксантипп не дожил до этого дня и не увидел, как город отозвался на пожар. Даже в отсутствие мужчин, ушедших с флотом, каждая улица в окрестностях Акрополя послала молодежь помогать восстановлению театра. Тысячи людей были готовы что-то носить, прибивать, подметать. Прежний вид театр еще не обрел, но сажу, пыль и грязь убрали, а новые постройки из сосны и холста уже скрывали актеров от зрителей. Каждую доску сцены очистили, протерли, отшлифовали и заново смазали маслом, запах которого Аристид чувствовал в воздухе вместе с запахом поджаренного кунжутного печенья с медом. Открыв глаза, он протянул продавцу бронзовую монету и получил взамен сверток с лакомством. Ткань была грубая, но, съев печенье, Аристид сложил ее и спрятал за пояс.

– Не возражаешь, если я сяду здесь? – раздался голос рядом.

Архонт поднял голову, ладонью заслонив глаза от солнца. Человека, обратившегося к нему с вопросом, он знал плохо, но согласно кивнул и указал на свободное место:

– Садись, Эфиальт.

Молодой человек был хорегом Фриниха и членом выборного совета Афин – больше Аристид не знал о нем ничего. Круглолицый и чернобородый, Эфиальт достиг тридцатилетнего возраста, отличался хорошим сложением и быстро набирал популярность в городе. Станет ли он союзником или угрозой, Аристид еще не решил.

– Благодарю, – сказал Эфиальт. – Рад видеть, что ты не из тех, кто думает, что места распределяются по племенам. Мне никогда не нравилось такое разделение. Какая разница, из Акамантидов ты или из Леонтидов? Мало ли, что там придумал Клисфен. Мы – афиняне! Только это и важно.