Конн Иггульден – Лев (страница 43)

Будущее выглядело достаточно светлым для грядущего поколения, но пока Периклу приходилось тратить то серебро, что семья спрятала перед пришествием персов, последние запасы. Вдобавок ко всем неприятностям разбитым оказался весь набор глиняных масок. Этого бы не случилось, потраться он на охрану, но в итоге экономия обернулась дополнительными расходами: пришлось срочно и за большие деньги нанять мастера гончарного дела. Перикл подозревал, что за диверсией стоит Фриних или один из его людей, но прямых доказательств, чтобы предъявить обвинение, не было. До фестиваля оставался еще месяц, и Перикл уже подумывал о том, чтобы обратиться за недостающими средствами к ростовщику. Вот только сделать это было невозможно без того, чтобы о займе не узнало полгорода.

Объятый тяжелыми мыслями, Перикл вздохнул, наблюдая за ходом репетиции. Эсхил не предупредил заранее, что в обязанности хорега входит содержание театральной труппы на протяжении всей зимы, обеспечение ее едой и одеждой, оплата костюмов и декораций, красок и плотницких работ, траты на шумные трапезы, заканчивавшиеся тем, что все разбредались по скользким замерзшим улицам, а некоторые, не дойдя до дома, засыпали в канавах. Воспоминания вызвали у него улыбку. Да, исполнение государственной повинности обошлось в целое состояние, но зато позволяло не возвращаться в поместье.

Со стороны города в театр, прервав декламирующего сатира, вошел Фриних. Перикл узнал трагика по внушительной комплекции и поспешил вниз, чтобы перехватить его, прежде чем Эсхил увидит конкурента. После неприятного случая с масками два драматурга, где бы ни встречались, вели себя как петухи-забияки. Даже потраченный впустую репетиционный день все равно нужно было оплачивать.

«Четыре пьесы – это безумие», – думал он, сбегая вниз по проходу.

На этот раз, похоже, Фриних пришел не только мешать сопернику или насмехаться над ним. Перикл остановился на деревянной сцене, заметив рядом с трагиком Кимона.

– Это моя сцена, – говорил Фриних. – Хотя на нее претендуют и другие. В этом году у меня прекрасный набор пьес, совершенно новых и необычных. В честь твоего отца я хотел бы посвятить свою первую трагедию ему, Мильтиаду Марафонскому.

Кимон ничего не сказал, как будто не слышал. Его молчание так смутило драматурга, что он нахмурился и прикусил губу. Перикл остановился, наблюдая со стороны за тем, как Фриних заискивает перед новоиспеченным архонтом. О богатстве семьи Кимона знали все, и трагик был готов оказывать любезности тому, кто впоследствии мог стать его покровителем.

– Думаю, ему бы это понравилось, – сказал Кимон после долгого молчания, знака отсутствия большого энтузиазма с его стороны. – А, Перикл! Хотел спросить, свободен ли ты сегодня вечером. Твой друг Зенон – человек совершенно невероятный. Возьми его с собой. И другого, того, что повыше, тоже. Посидим, повеселимся.

Не в силах сопротивляться его добродушию, Перикл ухмыльнулся. Он видел, как рядом переминается с ноги на ногу Фриних, которому не терпелось продолжить свою тему. Доски под немалым весом драматурга жалобно поскрипывали.

Чувствуя себя зрелым, уважаемым мужчиной и испытывая по этой причине законную гордость, Перикл обратился к Фриниху:

– Надеюсь, твои репетиции проходят хорошо?

– Как если бы сами боги наблюдали за нами, – ответил трагик, мгновенно заподозрив неладное.

Все трое одновременно заметили Эсхила, решительно двинувшегося в их сторону. Фриних нахмурился и насторожился. В отличие от Эсхила, он никогда не служил солдатом, и угроза насилия пробудила в нем яростную злобу.

– Говорят, твоя пьеса о сатирах весьма забавная, – продолжил Перикл, – но как твои трагедии? Я слышал, над ними еще нужно поработать.

– Ты слышал?.. Нужно поработать?.. – недоуменно уставился на Перикла Фриних, потом повернулся навстречу Эсхилу и, не сводя глаз с конкурента, заявил: – Мои трагедии потрясут Акрополь! У Эсхила нет ничего, что могло бы сравниться с моими «Минотавром» и «Нарциссом»!

Он снова обратился к Кимону:

– Не знаю, куриос, сколько мне осталось – год или два. При наличии средств… нет, достаточно одной лишь чести… наверное, я смог бы сделать больше, если бы…

– Деньги клянчишь? – громко, чтобы все услышали, спросил Эсхил и даже схватил толстяка за руку, которую тот поспешно отдернул.

– Ничего подобного, – отрезал Фриних, но все же покраснел, когда Кимон поднял брови.

– Если у тебя такие стесненные обстоятельства, я мог бы одолжить твой хор на пару сцен, – безжалостно продолжил Эсхил. – Или твоих сатиров. Говорят, фаллосы у них в этом году особенно длинные. Какое замечательное новшество!

– Ты сам все увидишь, – сказал Фриних. – Один удачливый год еще ничего не значит. Ты поймешь это, когда судьи отдадут победу мне.

– Нет. Ты никогда больше не победишь. – Эсхил улыбнулся почти с жалостью, хотя всей душой ненавидел соперника. – Твое время прошло. И этот репетиционный день мой, так что освободи сцену.

Фриних застыл с открытым ртом, а Эсхил, выдержав короткую паузу, заговорил снова:

– Так ничего и не скажешь? Ни слова? А ведь их было у тебя так много. Куда же они подевались?

Фриних молча повернулся и зашагал прочь, оставив за Эсхилом последнее слово.

– Какой сердитый, – проворчал драматург.

– Но если он все-таки победит? – серьезно спросил Кимон. – Он ведь не забудет, что ты сказал?

Эсхил пожал плечами:

– Фриних не победит. Но если такое случится, я очень сильно огорчусь и еще одного удара просто не замечу. А вот если я выиграю, эти слова будут горячей золой на его голову. – Он как будто смутился. – Ох, не надо было бы мне дергать его за нос, но в нем столько напыщенности… Да, у него и последователи имеются, и они все считают, что он лучше, чем есть на самом деле. Это иногда… раздражает.

Словно лишь теперь осознав, с кем говорит, Эсхил остановился, и Перикл увидел, как изменилось выражение его лица.

– Думаешь стать хорегом, архонт? Возможно, в следующем году, раз уж теперь тебя избрали в совет Ареопага. Вот Перикл за последние месяцы узнал больше, чем мог себе представить. Говорит, что благодаря этому стал мужчиной.

– Ничего подобного я не говорю, – фыркнул Перикл.

Кимон только улыбнулся:

– Мы служим городу по-разному. На данный момент мое место в море. Архонт и наварх союза – ни о чем таком я и мечтать не смел.

Эсхил понял Кимона и протянул руку. Мужчины обменялись солдатским рукопожатием, а Перикл, глядя на них, подумал, многие ли из его друзей предпочли ему Кимона или только его жена. Настроение от этой мысли испортилось.

– Что ж, дни становятся светлее, – заметил Эсхил, бросив взгляд сначала на сцену, а потом на заходящее солнце, уже скрывшееся за Акрополем. – Думаю, я успею еще раз просмотреть сцену с сатирами. Ослиные уши! Да, ты! Где твои ослиные уши?

Он заторопился прочь, тыча пальцем в незадачливого актера, вышедшего на сцену без необходимого реквизита.

– Трагедии у него получаются лучше, – заметил Перикл.

Кимон рассмеялся, забавляясь выходками сатиров на сцене.

– Ради него самого, надеюсь, что да.

– Думаешь стать хорегом для Фриниха? В этом году у него есть Эфиальт, но, по-моему, ни одного, ни другого соглашение не устраивает.

К огромному облегчению Перикла, Кимон покачал головой:

– Возможно, когда-нибудь потом. Я хотел сказать тебе… – Он ненадолго задумался и продолжил: – Меня не будет здесь на празднествах. Флот подготовлен, запасы есть. Как только наступит хорошая погода, мы выйдем в море. – Он коснулся рукой деревянной балки. – К тому времени, как я вернусь, ты уже станешь отцом.

– Надеюсь. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.

Может быть, Кимон хотел бы, чтобы он пошел с ним? Вопрос, казалось, повис в воздухе, но не прозвучал вслух. Перикл промолчал, опасаясь, что, услышав ответ, последует за другом. Кимон же, посмотрев куда-то вдаль, как будто увидел что-то, испортившее ему настроение.

– Ладно, идем. Тебе же не обязательно наблюдать за каждой репетицией? Собери остальных. Тут на днях Зенон высказался в том смысле, что великий Ахиллес не сможет догнать черепаху, если в начале у нее будет преимущество. Какая-то восхитительная бессмыслица. Я думал об этом и, кажется, понял, в чем там закавыка. Хочу услышать то же самое еще раз. Только с вином, чтобы понять лучше.

Перикл рассмеялся. Он был одним из очень немногих, кто знал, что Кимон разбавляет вино из расчета один к шести и не пьет ничего крепче. После смерти отца он не напивался ни разу, сковав себя железной дисциплиной. Это означало, что стержень в нем крепкий. Сын в отца. Возможно, это был предел их, нынешних.

Зенон осушил еще одну чашу красного вина и улыбнулся, показав потемневшие за вечер зубы. В отличие от Анаксагора, который мог всю ночь пить и ясно излагать мысли, а потом вдруг мгновенно засыпал, он быстро пьянел и уже после первой амфоры начинал дико хохотать.

Был ранний вечер, и Перикл собрал в таверне тех, кого с гордостью называл своими друзьями. Сидевший за столом Зенон то и дело наклонялся и записывал что-то, так он делал всегда.

– Еще раз? – сказал Зенон. – Очень хорошо! Начинают они вместе, но прежде Ахиллес великодушно дает нашей черепахе преимущество. Трубят рога и все такое – сами можете представить. Итак, Ахиллес – великолепный бегун…

– Это установленный факт, – усмехнулся Анаксагор.