Конн Иггульден – Лев (страница 42)

Фетида посмотрела на него, и в ее глазах он не увидел радости.

– Если ты помнишь, я приходила в порт, когда флот готовился отплыть. Я не ребенок, которого можно отправить домой.

– Думаю… – начал Кимон, который явно чувствовал себя неловко. – По-моему, меня зовут…

Он поспешил уйти, оставив Перикла и Фетиду пререкаться друг с другом. Скифы наверняка слышали каждое их слово, и он видел это по нарочито бесстрастному выражению на их лицах.

– Иди домой, – рявкнул Перикл. – Если ты не заботишься о собственной безопасности, подумай о ребенке.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она. – Хочешь произвести впечатление на Кимона? Со мной Маний и домашние рабы. Никакая опасность мне не грозит. Или ты сделаешь меня пленницей? Да? И мне можно будет выходить только с твоего позволения?

– Почему бы и нет? – зло прошипел он. – Разве ты видишь здесь жену Кимона?

– Я вижу женщин, – возразила Фетида.

– Шлюх и рыночных торговок, – бросил он, указывая на агору. – Тех, у кого нет своих рабов.

– Я была вполне свободна на Скиросе, – парировала она. – И до того, как вышла за тебя замуж.

– Что ж, возможно, такова цена, – процедил он сквозь зубы.

– Вот как? За что же? За то, что меня приняли в твою драгоценную семейку? За то, что твоя мать открыто насмехается надо мной?

– Или за то, что тебе обеспечили безопасность? Спасли от голода? Не дали стать шлюхой для других?

Она попыталась влепить ему пощечину, но он был быстрее и отбил ее руку. В следующее мгновение понял, что сделал ей больно, и стыд захлестнул его, смешиваясь, как кислота, с гневом.

– Иди домой, Фетида, – повторил Перикл.

Она уставилась на него большими глазами, потом резко повернулась и направилась прочь, по пути сказав что-то Эпиклу. Тот даже отшатнулся, словно от ужалившей его змеи, и потер подбородок. Перикл знал, что заплатит за это, когда снова увидит ее. Он обошелся с ней слишком сурово, жестче, чем хотел. Его задело ее поведение, то, как она смотрела на его друга, как будто на тех треклятых ступеньках стоял один лишь Кимон.

– Что ж, пусть лучше ненавидят, чем не замечают, – пробормотал Перикл себе под нос.

Не самое благородное чувство, но и настроение было не самое подходящее для возвышенных эмоций. Взгляд его упал на кости Тесея. А что бы сделал на его месте древний царь? Останки уже снова накрыли, но мысль не уходила. Внезапно, без всякой на то причины, настроение поменялось едва ли не на противоположное, и он решил извиниться перед женой. И, может быть, даже объяснить, почему приревновал ее к другу.

Кимон стоял неподалеку, разговаривал с одним из капитанов, которые тоже начали расходиться. Некоторых Перикл знал и, подойдя ближе, поздоровался.

– Ты… готов? – спросил Кимон.

– Да. Мне жаль, что так получилось.

– Я ничего не видел, ничего не слышал, – сказал Кимон. – Пойдем, у меня есть амфора кипрского вина. Если ты не против, я бы вылил немного на могилу твоего отца.

Тронутый этим жестом со стороны друга, Перикл благодарно улыбнулся. Сам он даже не знал толком, где похоронен отец Кимона и уцелела ли его могила после нашествия персов.

– Я рад, что ты дома. В городе без флота слишком тихо.

Кимон рассмеялся:

– Зима – время для ремонта кораблей и пополнения запасов, чтобы весной без задержки выйти в море. Мне нравится такая жизнь. Клянусь, им придется убить меня, чтобы отнять все это.

– Даже если они сделают тебя архонтом? – спросил Перикл.

– Даже и тогда, – ответил Кимон, как будто не заметив язвительной нотки в голосе друга. – Мое место в море. Не здесь. Проведу в городе зиму, присмотрю за установкой новых килей и ремонтом, а потом снова уйду в море.

– Но ты же будешь здесь на празднествах в честь Диониса?

Кимон замялся, поняв, чего хочет Перикл.

– Я постараюсь, но если меня позовут… Наш союз работает. Это нечто новое, небывалое. Возможно, он и не возник бы, если бы не вторжение персов, но в любом случае твой отец предвидел это. Наверное, это и впрямь дело всей моей жизни.

Он увидел разочарование на лице Перикла и схватил его за шею.

– Ну ладно. Покажи мне гробницу Ксантиппа. Хочу почтить память великого афинянина. Ты же не против? А уж вечером будем пить и есть, петь и рассказывать истории. Хорошо?

Перикл кивнул. Половина афинян ухватилась бы за такое приглашение обеими руками. Он подавил боль и гнев и заставил себя улыбнуться. Кимон – благородный человек, напомнил он себе. И все это было бы неважно, если бы Фетида не была в него влюблена.

23

Самый темный день в году миновал. По утрам, до восхода солнца, было еще морозно, но случавшиеся иногда безоблачные дни обещали весну. На ночь Перикл обычно оставался в Афинах, в отцовском доме, вместо того чтобы каждый вечер возвращаться в поместье. Помимо исполнения обязанностей главы семейства и хорега в театре, он по мере возможности посещал заседания суда и принимал участие в обсуждениях, которые проходили в собрании. Там Перикла уже хорошо знали – его выступления были точными, ясными и всегда по делу.

Поначалу он удивлялся, что никто другой не высказал тех соображений, которые ему представлялись полезными и важными. Некоторые мужчины произносили тысячи слов, не сказав почти ничего по сути, как будто их единственная цель состояла в том, чтобы их услышали. Перикл же учился выражать мысли в наиболее сжатой форме, находя правильные слова. Именно это приносило ему наибольшее удовлетворение. Без сомнения, помогало частое общение с Анаксагором или Зеноном, в спорах с которыми он провел много вечеров. И тот и другой высмеивали каждое расплывчатое утверждение или двусмысленность. Зенон, например, притворялся, что падает в обморок, если Перикл допускал недостаточно обоснованное высказывание.

Именно этим он объяснял свое постоянное нахождение в городе. Ему бы, может, и поверили, если бы не были свидетелями его яростных перебранок с женой. Для некоторых женщин последние месяцы беременности – это время покоя и счастья. Фетида в эту благословенную группу определенно не входила. Ее уже давно не рвало по утрам, но зато постоянно бросало то в жар, то в холод, а спина и ноги болели беспрестанно – и днем, и ночью. В отличие от спартанок, она не считала добродетелью молчаливое терпение. Домашняя прислуга и сама Агариста переносили ее жалобы молча, поджав губы.

При всех многочисленных заботах главной для Перикла стала постановка нескольких пьес, успех или провал которых мог как упрочить его репутацию, так и погубить ее. Роль хорега не сводилась только к оплате счетов. Он убедил Эсхила заняться сатировскими пьесами и не относиться к ним как к чему-то недостойному. Мысль о сцене всегда вызывала у Перикла улыбку. Временами ему даже становилось неловко за себя, за свою любовь к театру – к этим чудесным маскам, казавшимся такими живыми, даже когда они лежали кучей, к сценическим костюмам, выглядевшими такими настоящими издалека, и, наконец, к актерам-гипокритам, очаровывавшим его своей игрой. Он видел, как человек в лохмотьях бедняка исчезает в скене и мгновением позже появляется с выбеленным лицом и в персидских доспехах как призрак Дария, с совершенно другим голосом и царской осанкой. И даже притом, что это превращение происходило у него на глазах снова и снова, оно не теряло своего волшебства.

Но дело было не только в этом, тихими вечерами признавался сам себе Перикл. Возвращение Кимона показало, сколь важны празднества в честь Диониса. Победа Перикла и Эсхила обеспечивала им постоянный доход до конца жизни. Люди восхваляли бы Перикла за верный вкус, его имя стало бы известно всему городу. Он считался бы прозорливым покровителем театра, удачливым хорегом, иметь которого на своей стороне желал бы каждый. В случае же провала его никто бы и не вспомнил, он сделался бы еще одним несчастливцем, бедолагой, поставившим не на ту лошадь.

Эсхил усердно трудился над комедией, последним произведением из определенного ему набора. Работа шла тяжело. Три законченные серьезные пьесы, по мнению Перикла, представляли собой действа, не похожие ни на что другое, когда-либо оказывавшее честь театральной сцене. Великим подарком стала пьеса о Тесее, в конце которой кости царя возвращались домой. Эсхил был гением, когда требовалось довести зрителей до слез или шокировать. Чтобы заставить их смеяться, нужен был другой талант, и потому задача представлялась непосильной. В отчаянии он обратился за помощью к Зенону и Анаксагору, попросил их написать реплики. Работать в группе было веселее, но результаты, мягко говоря, оставляли желать лучшего.

Хор на сцене перемещался с одной стороны на другую, отрабатывая движения, которые должны были навести зрителей на мысль о вернувшихся в ночь духах. В раскрашенных глиняных масках и черных накидках актеры больше походили на ворон, чем на людей. Монотонное повторение одной строфы или даже медленный поворот лицом к аудитории производили жуткое впечатление. Темные эмоции давались легче, чем ходьба по сцене с огромным болтающимся фаллосом. Один из сатиров, изучая сценарий, взял за привычку подвешивать к своему чашу для питья, и эта деталь так рассмешила Перикла, что ее решили ввести в пьесу.

При всем этом Перикл не упускал из виду и затраты на производство. Обе женщины – и Фетида, и его мать – при каждом удобном случае напоминали ему о непрерывно поступающих счетах и нехватке средств для их оплаты. Персидское вторжение нанесло хозяйству сильнейший удар. Многие арендаторы погибли, поголовье скота значительно сократилось, и на восстановление прежнего порядка, поиск новых арендаторов и налаживание торговых связей требовалось время. В Керамике Перикл наладил выпуск гончарных изделий в новом стиле – краснофигурном вместо традиционного чернофигурного. Продажи заметно увеличились. Кроме того, со Скироса он привез небольшое племенное стадо тамошних диких пони. Едва подросшие жеребята шли нарасхват – город отчаянно нуждался во вьючных животных.