Конн Иггульден – Буревестник (страница 44)

Крик снаружи привел его в чувство. Голос звучал все громче и раздраженнее. Человек потерял терпение, дожидаясь запропастившегося товарища. Рован пристально смотрел в щель, пытаясь определить, сколько во дворе людей. Он никого не видел, но у него было ощущение, будто французы окружили сарай. Спину свело судорогой. Нужно было скрываться в полях, но у него уже не оставалось больше сил, чтобы тащить беспомощного отца.

Рован подсел к отцу и слегка похлопал ему ладонями по щекам. Тот открыл потускневшие глаза и оттолкнул его руки в сторону.

– Ты сможешь идти? – спросил шепотом Рован.

Томас кивнул, хотя не был уверен, что сможет. Ему вспомнилась слышанная в детстве история о Самсоне, лишившемся волос, а вместе с ними и силы. Он слабо улыбнулся и стал подниматься, опершись на рукоятку старого плуга. С его лица падали крупные капли пота, оставляя на полу, покрытом толстым слоем пыли, темные пятна.

Сквозь щели в полутьму сарая пробивались золотистые полоски солнечного света. Рован подошел к двери, приоткрыл ее, выглянул во двор и знаком позвал отца. Томас собрался с духом и наконец поднялся на ноги. У него было ощущение, будто его били всю прошедшую ночь. Ему хотелось спать, или, может быть, просто умереть. Надежда в скором времени отдохнуть придала ему силы. Перед глазами поплыли черные пятна. Он сделал несколько неуверенных шагов по пыльному полу, стараясь не дышать. От дурноты мутилось сознание.

Рован отпрянул назад, услышав совсем рядом французскую речь.

– Ты прячешься от меня, Жак? Если я найду тебя спящим, клянусь…

Дверь распахнулась. При виде темного человеческого силуэта на лице француза отразилось изумление, которое сменилось ужасом при виде блеснувшего в полутьме ножа. Он неловко повернулся и попытался убежать, но Рован настиг его одним прыжком и принялся неистово колоть ножом. Левой рукой он сдавил французу шею, чтобы заглушить крики. Спустя несколько секунд все вокруг было залито кровью. Рован почувствовал, как к его горлу подступают рыдания, и отпустил тело солдата, сразу лишившись сил. Он стоял, покачиваясь, на пороге, освещенный лучами солнца.

Двор фермы был пуст. Между растрескавшихся камней пробивалась ярко-зеленая, сочная трава. Он увидел полуразрушенный дом, который ночью скрывала тьма. Раскрытая дверь висела на сломанной петле. Рован осмотрелся, затем бросил взгляд на красные пятна в пыли и на лезвии своего ножа. Он удовлетворенно кивнул головой. Итак, их было всего двое. Двое мародеров, искавших на брошенной ферме, чем бы поживиться, пока их офицеры спят. Рован понимал, что нужно втащить второе тело внутрь сарая, но продолжал стоять с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу.

Он слышал, как отец вышел из сарая и встал рядом с ним, но не взглянул на него, греясь в теплых лучах. Ему вспомнилось, как они с отцом резали животных на ферме. Они убивали оленей на охоте, а потом веселились, пряча их окровавленные туши на склонах холмов.

Томас издал протяжный вздох, не будучи уверенным, хочет ли сын слушать его. Спустя некоторое время он понял, что умирает от голода, и подумал, нет ли у двух убитых солдат с собой какой-нибудь еды. Это был еще один признак того, что его организм справился с болезнью.

– Тебе понравилось? – спросил он.

Рован открыл глаза и взглянул на него.

– Что?

– Убийство. Я знаю людей, которым это доставляет удовольствие. Мне самому никогда не нравилось убивать, и всегда казалось странным, что кто-то может хотеть этого. Для меня это всегда было как работа. При необходимости, конечно, надо, но я не стал бы специально искать, кого прикончить. А вот некоторые мои знакомые так делали.

Рован в недоумении покачал головой:

– Нет… Господи, нет… получать от этого удовольствие…

Он удивился, когда отец одобрительно похлопал его по спине.

– Молодец. У меня появился аппетит. Я еще очень слаб, и меня мог бы напугать мальчик с палкой, поэтому не поищешь ли ты еду в доме? Нам нужно найти место для отдыха и переждать там день, но перед этим необходимо что-нибудь съесть.

– А ты не хочешь остаться в этом сарае? – спросил Рован, с опаской покосившись на темный дверной проем.

– Сынок, там же покойники и весь пол в крови. Ну, давай же! Нам еще нужно пройти несколько миль, а у меня уже сводит судорогой желудок. Есть французов я не собираюсь, по крайней мере, сегодня.

Рован слабо улыбнулся, но в его глазах сквозила тревога. Ухмылка, давшаяся Томасу с большим трудом, сползла с его губ.

– Что такое? – спросил он, увидев, что лицо сына исказила гримаса.

– Тот, что лежит в сарае… Его… мужское достоинство… было твердым… Господи, отец, это было ужасно.

– А-а, – произнес Томас.

Он тоже грелся на солнце.

– Наверное, ты ему понравился.

– Отец! Как ты можешь!

Рована передернуло, а Томас, увидев это, весело рассмеялся.

– Однажды я стоял в карауле ночью, после сражения, – сказал он. – Мне было тогда всего лет двенадцать. Я сидел, а вокруг лежали мертвые солдаты. Спустя некоторое время они начали рыгать и выпускать газы, совсем как живые люди. Дважды один из них резко садился, подобно человеку, которому внезапно пришла в голову мысль. Неожиданная смерть – странная вещь. Тело не всегда знает, что оно мертво, по крайней мере поначалу. В детстве я видел… то, что видел сейчас ты, у повешенного человека. У виселицы среди зевак стояла пожилая женщина, и когда все разошлись, она принялась рыть землю под ногами висельника. Когда я спросил ее, что она делает, женщина сказала: из семени висельника вырастает корень мандрагоры. Услышав это, я убежал. Мне не стыдно говорить тебе об этом, Рован. Я бежал до самого дома.

Они замолчали, услышав какой-то неясный шум, и, обернувшись, увидели старого гуся, тяжело ступавшего среди росших возле дома деревьев, с одного из которых свисала веревка. Собирая с земли крошки, птица поглядывала на двух незнакомых мужчин, стоявших в его дворе.

– Рован, – произнес вполголоса Томас, – если ты видишь камень, медленно подойти и подними его. Постарайся перебить ему крыло.

Рован отыскал взглядом камень размером с кулак и поднял его с земли.

– Похоже, он не боится нас, – сказал он, направляясь к птице.

Гусь зашипел и расправил крылья. Получив удар камнем, он с гоготом повалился на бок, обнажив спутанные, испачканные грязью перья нижней части своего тела. Рован молниеносно схватил его за шею и потащил к сараю. Птица сопротивлялась, хлопая крыльями, пока короткий взмах ножа не оборвал ее жизнь.

– Возможно, этим утром ты опять спас меня, – сказал Томас. – Нам нельзя разводить огонь, поэтому выпьем кровь, пока она теплая. Ты молодец. Я, наверное, расплакался бы, как ребенок, если бы ему удалось сбежать от нас.

Рован улыбнулся. Странно, но настроение у него заметно улучшилось. Прежде чем резать птицу, он тщательно вытер нож об одежду одного из убитых им французских солдат.

– Жаль, твоего деда нет с нами, – сказал Йорк, отхлебнув глоток вина. – Старик всегда радовался, когда рождались дети. Еще бы: у самого-то их было целых двадцать два! Мне сказали, предзнаменования благоприятны. Наверняка будет мальчик.

Он стоял во внутреннем дворике, под крышей из дубовых досок и керамической плитки, в окружении стен из камня кремового цвета. Белая роза дома Йорков присутствовала всюду. Она была изображена на деревянных балках и вырезана в каменных плитах. Откуда-то сверху донесся крик, заставивший его собеседника вздрогнуть.

Ричард Невилл был так же высок, как и его дядя, но ему еще предстояло отрастить бороду. Его дед действительно, будучи дважды женат, произвел многочисленное потомство, и у Ричарда было множество теток, имевших детей его возраста. Старший Невилл отличался мужской силой, которой другим оставалось лишь завидовать.

Не дав Ричарду открыть рта, Йорк заговорил вновь:

– Совсем забыл! Я должен поздравить тебя с новым титулом, который ты вполне заслужил. Твой отец должен быть счастлив, что ты теперь граф Уорвик.

– Вы чрезвычайно добры, ваша милость. Я все еще выясняю, какие последствия это влечет за собой. Отец очень доволен, что я получил титул и что нашей семье отойдут соответствующие земли, как вам, вероятно, известно. К сожалению, я почти не знал деда. Когда он умер, я был еще ребенком.

Йорк рассмеялся, опорожнил кубок и поднял его, дабы слуга налил еще вина.

– Если ты хотя бы наполовину таков, каким был Ральф Невилл, то и тогда будешь дважды благословлен судьбой. Он взял меня на воспитание, когда я, вследствие обрушившегося на нашу семью несчастья, остался сиротой. Старый Невилл сохранил все мои поместья и титулы. Он ничего не просил взамен, хотя мне было известно, что ему хотелось, чтобы я женился на Сесилии. И несмотря на это, он оставил за мной право выбора. Это был… человек большой личной чести. Я не знаю более высокой похвалы. Надеюсь, ты понимаешь. Я обязан ему очень многим, Ричард – нет, граф Уорвик.

Йорк взглянул на племянника с улыбкой. В этот момент наверху вновь раздался крик.

– Вы совсем не волнуетесь? – спросил Ричард Уорвик, вертя в руке кубок и устремив взгляд вверх, словно пытаясь проникнуть сквозь потолок в таинство рождения человека.

Йорк пожал плечами.

– Пятеро действительно умерли, но шестеро выжили! Если бы я был игроком, то не поставил бы против рождения еще одного здорового мальчика Йорка. Двенадцать – число апостолов, как любит говорить мой ученый доктор. Он считает, будто это число обладает могущественной силой.