Колсон Уайтхед – Мальчишки из «Никеля» (страница 13)

Мужа Гарриет, Монти, со всей силы приложили стулом по голове, пока он пытался помешать драке в закусочной мисс Симон. Цветные солдаты из лагеря «Гордон Джонстон» не поделили бильярдный стол с горсткой таллахасской молодежи, и завязалась драка. Итог – двое погибших. И один из них – ее Монти, вступившийся за местного посудомойщика, на которого накинулись трое белых громил. Спасенный парень и по сей день шлет Гарриет письма к Рождеству. Он перебрался в Орландо, стал таксистом, и у него уже трое детей.

А вот с дочерью, Эвелин, и зятем, Перси, Гарриет перед их отъездом попрощаться успела. Перси всегда был кочевником по натуре, но она и предвидеть не могла, что он и Эвелин за собой утащит. После возвращения с войны Перси стало тесно в этом городе. Он служил на Тихоокеанском фронте, в тылу, занимался поставками.

А вернулся озлобленным. Вот только не из-за того, что повидал за морями, – а от увиденного в родном городе. Армию он горячо любил и даже получил благодарность за письмо своему капитану, в котором Перси рассказал о несправедливом отношении к цветным солдатам. Быть может, его жизнь сложилась бы иначе, если бы только правительство США дало дорогу темнокожим с той же охотой, с какой оно привечало их в армии. Но одно дело – разрешить кому-нибудь убивать других ради тебя и совсем другое – позволить ему жить по соседству. Льготы для фронтовиков пришлись очень кстати для его белых однополчан, вот только военная форма давала своим обладателям неодинаковые преимущества. Что толку в беспроцентных ссудах, если белые тебя и на порог своего банка не пускают? Как-то раз Перси поехал в Милледжвилл – навестить одного из сослуживцев – и столкнулся с белым хулиганьем. По пути он остановился заправиться бензином в одном из таких маленьких городков. Шайки-что-любому-свернут-шейку. Чудом ноги оттуда унес – всякий знал, что белые парни линчуют черных в военной форме, но Перси и подумать не мог, что встретится с ними. Немыслимо. Стать жертвой горстки белых мальчишек, объятых завистью, потому что у них нет формы, и, самое главное, страшащихся мира, где ниггеру вообще позволено ее надевать.

Эвелин стала его женой. Они оба с малых лет знали, что так и будет. Появление Элвуда не поумерило пыла Перси: он так и продолжил глушить кукурузный виски и кутить по ночам в придорожных забегаловках, внося разбитную нотку в жизнь дома на Бревард-стрит. Силой характера Эвелин не отличалась никогда; когда Перси был рядом, она превращалась в его придаток, делалась чем-то вроде еще одной руки или ноги. Или ртом: именно ее Перси заставил сообщить Гарриет об их отъезде в Калифорнию за лучшей жизнью.

– Ну и кто вообще уезжает в Калифорнию посреди ночи? – спросила Гарриет.

– Мне надо встретиться с одним человеком и обсудить перспективы, – ответил Перси.

Гарриет предложила разбудить мальчика.

– Нет, пускай спит, – сказала Эвелин, и это было последнее, что Гарриет от них услышала.

Если ее дочери и были присущи хоть какие-то материнские чувства, она никогда их не выказывала. Ее лицо в минуты, когда маленький Элвуд впивался ей в грудь, ее безрадостный, невидящий взгляд, устремленный сквозь стены в пустоту, – воспоминания об этом пробирали Гарриет до костей.

Но самое страшное прощание состоялось в тот день, когда пристав явился за Элвудом. Они ведь уже столько прожили бок о бок. Она заверила внука, что адвокат продолжит за него хлопотать, уж она с мистером Маркони проследит за этим. Мистер Эндрюс был родом из Атланты и по примеру некоторых других «новых крестоносцев» из числа белой молодежи поехал на север учиться на юриста – и вернулся другим человеком. Гарриет никогда не отпускала его голодным. Он был неумерен и в похвалах в адрес ее пирогов, и в оптимизме, который питал в отношении перспектив Элвуда.

Уж мы из этой западни выберемся, пообещала Гарриет внуку, а еще заверила, что непременно приедет его навестить в первое же воскресенье. Но когда она появилась в Никеле, ей сказали, что Элвуд болен и не может с ней встретиться.

Гарриет спросила, что с ним случилось. Служитель ответил:

– А мне почем знать, леди?

На стуле рядом с больничной койкой Элвуда висела новая пара джинсов. После порки лоскутья ткани так глубоко впились в его кожу, что врач добрых два часа доставал волокна из ран, вооружившись пинцетом. Эта обязанность временами ложилась на его плечи. Пострадавший мальчик оставался в лазарете до тех пор, пока не начинал ходить, не испытывая боли.

По соседству со смотровой располагался кабинет доктора Кука, в нем тот целыми днями курил сигары и висел на телефоне: спорил из-за денег с женой или бранил ее бесстыжую родню. От дыма его сигар тянуло сырой картошкой, этот запах пропитал всю палату, смешиваясь с вонью от рвоты и потных немытых тел; к рассвету он рассеивался, пока доктор, возвращаясь на рабочее место, не закуривал по новой. У него имелся стеклянный шкафчик с медикаментами в пузырьках и коробочках, который он всегда открывал с чрезвычайно серьезным видом, чтобы достать оттуда всего лишь большую склянку аспирина.

До самой выписки Элвуд пролежал на животе. По очевидным причинам. Лазарет быстро вовлек его в свои ритмы. Медсестра Уильма, бойкая и бесцеремонная, то и дело недовольно рявкала, хлопала ящиками и дверцами. У нее был лакрично-алый начес, а на щеках яркие румяна, чем она напомнила Элвуду ожившую куклу из комиксов-страшилок вроде «Баек из склепа» или «Гробницы ужасов», которые он читал у чердачного окна в доме кузена. Когда-то он пришел к выводу, что в комиксах наказание бывает двух видов: незаслуженные невзгоды и страшная, но справедливая кара для злодея. Свои нынешние злоключения Элвуд определил в первую категорию и ждал возможности перевернуть страницу.

С белыми мальчишками, приходившими к Уильме со своими ссадинами и другими недугами, она была почти ласкова, точно вторая мама. А вот черные не слышали от нее ни одного доброго слова. Утку из-под Элвуда она выносила с особой брезгливостью – точно он на ладони ей помочился. Не единожды его бунтарские сны наделяли лицом Уильмы официантку за прилавком, которая отказывалась его обслужить, или домохозяйку, которая, брызжа слюной, бранилась, точно сапожник. Сны о том, как он марширует со всеми по улице вдали от Никеля, придавали ему сил каждое утро, когда он просыпался в лазарете. Его сознание еще не утратило способности путешествовать.

В первый день в палате кроме него был только один воспитанник – он скрывался в дальнем углу за ширмой. Всякий раз, когда медсестра Уильма или доктор Кук подходили к нему, они тщательно задвигали за собой эту самую ширму, и ее колесики скрипели по белому кафелю. Когда они к нему обращались, он не отвечал, но в их голосах слышалась жизнерадостность, которой не было и в помине, когда они говорили с другими ребятами: больной был либо уже обречен, либо из очень влиятельного семейства. Никто из других пациентов не знал, кто он и как тут оказался.

Приток и отток мальчишек не прекращался. Элвуд познакомился с некоторыми белыми – в другой обстановке они вряд ли бы встретились. Кто-то из них попал под опеку государства, кто-то лишился родителей, кто-то сбежал из дома, спасаясь от матери, ублажающей мужчин за деньги, или от отца-алкоголика, которые врывался к нему в комнату посреди ночи. Были среди них те, кто уже успел отличиться. Они воровали деньги, дерзили учителям, портили общественную собственность, имели в запасе истории про кровавые драки в бильярдной или про дядюшек, торговавших самогоном. В Никель их отправляли за провинности, о которых Элвуд прежде не слышал: симуляцию, склонность к депрессии, антиобщественное поведение. Порой мальчишки и сами не до конца понимали значение этих слов, но это было и ни к чему, ведь основной посыл и так был ясен: это Никель.

«Меня скрутили за то, что спал в гараже, чтобы не умереть от холода».

«Я украл пять долларов у учителя».

«Я как-то раз выпил пузырек микстуры от кашля и словно с цепи сорвался».

«А я просто жил сам по себе и перебивался как мог».

– Вот это да. Здорово тебе досталось, – говорил доктор Кук всякий раз, когда менял Элвуду повязки.

Элвуду не хотелось на себя смотреть, но пришлось. Однажды он мельком увидел ярко-алые рубцы – они тянулись поперек бедер, от внешней стороны к внутренней, точно мерзкие пальцы. Доктор Кук выдал ему аспирин и ушел в свой кабинет. А через пять минут уже ругался с женой по телефону из-за кузена-дармоеда, который просит в долг денег не пойми на что.

Посреди ночи Элвуда разбудил чей-то храп, и он несколько часов провалялся без сна. Пылающую кожу подергивало под бинтами.

Однажды утром, через неделю после того, как Элвуд попал в лазарет, он открыл глаза и увидел на соседней кровати Тернера. Тот насвистывал мелодию из «Шоу Энди Гриффита», беззаботно и заливисто. Свистуном Тернер был отменным, и до самого конца их дружбы его трели не раз становились аккомпанементом для шалостей и довеском для контраргументов в спорах.

Тернер дождался, пока медсестра Уильма выйдет покурить, и объяснил свое появление.

– Решил вот отпуск себе устроить, – сказал он.

Оказалось, что он наелся стирального порошка до тошноты – боль в животе длиною в час стоила целого выходного. А то и двух – если уметь грамотно все обставить.