Колм Тойбин – Нора Вебстер (страница 8)

В конверте была старая, цвета сепии папка с черно-белыми фотографиями в одном отделении и негативами в другом; корешок папки был безнадежно истрепан. Вынув снимки, Нора мгновенно узнала отца и мать, а потом поняла, что ребенок у них на руках — это она сама; на следующей фотографии родители стояли рядом и горделиво позировали — она решила, что им, наверно, еще нет тридцати; оба нарядно одеты. На остальных снимках тоже были они — либо вдвоем, либо порознь, а кое-где встречалась и она, младенец.

— Я и не подозревала об их существовании, — призналась Нора. — Никогда раньше не видела.

— Наверно, снимала я, но не уверена, — сказала Джози. — Я знаю, что камера у меня была, а больше в то время — ни у кого, и я, должно быть, напечатала их и забыла.

— Правда, он был красавец?

— Твой-то отец?

— Да.

— О, еще какой. Мы, помнится, твердили ей, что если за него не выйдет она, то его приберет к рукам другая, и скоро.

— И ты думаешь, что мама с папой тоже ни разу не видели этих снимков?

— Если это не дубликаты, — ответила Джози. — Я просто не знаю. Странно, что не помню. Снимать мог кто-то другой, но в этом случае откуда они у меня.

— Забавно, как мало они тогда знали, — сказала Нора. — Как мало знали мы все. Обо всем. Я была с ним, когда он умер.

— Вы все были с ним.

— Нет, не все, только я. Мне было четырнадцать.

— Твоя мама постоянно говорила, что у его постели находились вы все, когда он умер. Нора, это ее слова.

— Я знаю, но она все выдумала. Это неправда. Она говорила мне это даже в лицо. Но я была с ним одна и выждала минуту или две, а уж потом сбежала по лестнице. Он умер, а я молча сидела рядом. А после, когда сообщила маме, она с криком выскочила на улицу; я так и не поняла зачем, и после этого к нам явился чуть ли не весь город, а тело еще не остыло.

— Наверно, пришли вознести молитву Пресвятой Богоматери.

— А, ну да, Богоматери. Надеюсь, я больше не услышу молитв Богоматери.

— Нора!

— Так и есть. Бог свидетель, это правда. Я тоже могла помолиться с тем же успехом.

— Бывает, что молитвы даруют немалое утешение.

— Что ж, меня они не утешают, Джози. Во всяком случае, молитвы Пресвятой Богоматери.

Джози взяла фотографии и начала их просматривать.

— Ты всегда была папиной любимицей, даже после рождения остальных.

Она протянула Норе фото, где та сидела у матери на колене. Нора отметила, что мать позирует перед камерой в напряженной позе, а ребенок вроде и не совсем ее.

— По-моему, она не понимала, как с тобой обращаться, — сказала Джози. — А ты с пеленок знала, чего хочешь.

— Двоим другим было проще, — заметила Нора.

Джози разобрал смех.

— Помнишь, что она про тебя сказала? Я сама виновата: спросила, кого из двоих зятьев она любит больше, а она ответила, что чем больше думает, тем сильнее убеждается, что оба зятя и обе младшие дочери ей нравятся больше, чем Нора. Я даже не спросила почему. Не знаю, чем ты тогда провинилась.

— Я тоже. Но что-нибудь наверняка натворила. А может, и нет. Может, ничего и не сделала.

Джози опять рассмеялась.

— Ты мне чуть голову не оторвала, когда я тебе тогда рассказала.

— А по-моему, мне это показалось смешным. Но, может, это я позже так решила.

— Короче, я нашла эти снимки и уверена, что Пэт Крейн может напечатать с негативов еще, если кому-то захочется.

— Они огорчатся, что их нет на фото.

— А мне кажется, напротив, обрадуются неизвестным карточкам с вашей мамой в молодости. Она тогда вряд ли много снималась. Они с удовольствием посмотрят, какой она была.

Нора уловила подтекст, предполагавший, что она-то явно удовольствия не испытывает. Она посмотрела на Джози и улыбнулась:

— Да, в самом деле.

Перед уходом Джози мальчики спустились пожелать спокойной ночи. Позднее Нора поднялась взглянуть на них, они спали. Заперев двери и погасив внизу свет, она прошла в спальню и приготовилась ко сну. В постели она почитала предисловие к книге Томаса Мертона, которую принесла тетушка. Обнаружив, что не может сосредоточиться, Нора выключила свет и какое-то время лежала в темноте, медленно погружаясь в сон.

Проснувшись, она не поняла, сколько времени, но решила, что глубокая ночь. Кто-то из мальчиков закричал. Так громко и пронзительно, что Нора подумала: не иначе, кто-то вломился в дом. Она прикинула, не открыть ли окно, чтобы кликнуть соседей — может, кто-то проснется и вызовет полицию.

Новый вскрик, и она поняла, что это Донал. Но еще больше ее напугало молчание Конора, и она снова подумала, что лучше, наверно, выбежать и позвать на помощь, а не мчаться к мальчикам. Открыв дверь своей спальни, она вышла на площадку и услышала голос Донала — он что-то бормотал, затем снова раздался крик. Всего лишь кошмар. Она вошла к мальчикам и зажгла свет. Донал открыл глаза, увидел ее и закричал еще пронзительней, будто именно матери и боялся. Она шагнула к нему, и он съежился, выставил руки, словно защищаясь.

— Донал, это сон, просто сон, — сказала она.

Он уже не кричал, а плакал, раздирая ногтями плечи.

— Милый, это всего-навсего сон. Всем иногда снятся страшные сны.

Она повернулась к Конору. Тот невозмутимо смотрел на нее.

— Все хорошо? — спросила она.

Он кивнул.

— Надо дать ему молока. Хочешь молока, Донал?

Тот раскачивался взад и вперед, не отвечая, всхлипывая.

— Ничего не случилось, — ласково сказала Нора. — Честное слово, ничего.

— Случилось, — тихо возразил Конор.

— Что? — спросила Нора.

Конор не ответил.

— Конор, ты знаешь, что с ним стряслось?

— Он каждую ночь во сне стонет.

— Но не как сегодня.

Конор пожал плечами.

— Донал, что тебе приснилось?

Донал продолжал раскачиваться, но уже притих.

— Давай я тебе налью молока, а ты расскажешь. Хочешь печенье?

Он помотал головой.

Она спустилась и налила два стакана молока. Взглянула на кухонные на часы: без четверти четыре. За окном стояла кромешная тьма. Когда она вернулась в спальню сыновей, мальчики смотрели друг на друга, но при ее появлении отвернулись.

— В чем дело? — спросила она. — Страшный сон, и все?

Донал кивнул.

— Ты помнишь, что тебе приснилось?

Он снова заплакал.

— Хочешь, я оставлю включенным свет? И дверь открытой. Так ведь лучше?